Собаки и автомобили. Но не только
Хорошо устроился, стервец. Уютно. Не без вкуса. Правда, вкус тоже какой-то игрушечный. Капитан стоял посреди крохотного холла, огромный и несуразный, остерегаясь двигаться всем телом, крутил башкой, как слон в посудной лавке, осматривая веселенькие обои, сиреневые цветочки на них, аккуратные пуфики и милый угловой диванчик. Хмыкнул, увидев на круглом стеклянном столике яркие журнальные страницы. Там главенствовали большие глаза и длинные ноги. Женские, конечно. Капитан осторожно шагнул к тяжелым бордовым портьерам, боком переступая на носках, проник между двумя водопадами плотной ткани; следующий заслон материи убрал рукой и первым делом увидел экран, а на экране бегущую девочку, летящие ее волосы, хрупкие парящие руки, гибкие, непомерно длинные ноги. И, замерев, не сразу понял, откуда в фигурке такая фантастическая легкость, кажется, она летит, не касаясь бренной земли. А поняв, запыхтел шумно и перевел взгляд на источник луча, высвечивающего экран. У диапроектора, непринужденно покуривая, стоял молодой фотограф. Он, не отрывая прищуренных глаз от летящей девичьей фигурки на экране, спросил тоном, не оставляющим сомнений в чрезвычайной занятости:
— Вы ко мне?
— Точно, — подтвердил капитан. — К тебе. — Избегая смотреть на летящую девочку, Ключевский приблизился к фотографу и метнул в аккуратную стопку слайдов, которые просматривал молодой эстет, веер фотографий с Ольгой, с Егором, с собаками и автомобилями. — А нагая она должна быть всенепременно? — вопросил он, замерев грозной глыбой.
— Конечно, — тотчас уверенно откликнулся молодчик, продолжая любоваться изображением. — Иначе она не полетит. Согласитесь, она ведь не просто бежит, она взлетает!
— Понятно, — проворчал капитан. — А теперь взгляни сюда. Твоя работа?
Фотограф увидел наконец приземлившуюся цепочку фотографий на столе и капитана в форме. Взял одно из звеньев, оценивающе взглянул.
— Мои, — согласился, осторожно выжидая.
— Так я и думал, — удовлетворенно кивнул Ключевский.
— Пригодились?
— Очень. Мне негативы теперь нужны. И все экземпляры, что у тебя остались.
— Снимков больше нет, а негативы сейчас принесу.
Парень выключил диапроектор и аккуратно собрал слайды.
— Оставь, — тяжело выронил капитан. — Включи проектор и оставь слайды.
Руки у фотографа дрогнули.
— Давай, давай. Я жду негативы.
Фотограф задержался у стола.
— Может, не стоит вам смотреть слайды? — терял он на глазах художническую небрежную самоуверенность.
— Почему? — искренне удивился капитан.
— Ну, здесь нет ничего особенного. Чистое искусство, — заторопился парень, сминая сигарету в пепельнице. — А люди вашей профессии с большим предубеждением относятся к чистому искусству. Видимо, специфика вашей работы… налагает определенные…
Капитан молчал. И смотрел прямо в глаза несколько растерявшемуся художнику. Взгляд его исподлобья ощутимо набирал свинцовый вес. Художник смолк на полуфразе.
— Нормально мы относимся к искусству, — прогудел капитан. — Особенно к чистому. Не заставляй меня ждать. — И отвернулся к диапроектору.
Изображения на экране меняли друг друга через равные промежутки времени, достаточные капитану для того, чтобы, взглянув на очередную нагую модель, запихать следующий слайд. В конце концов Ключевский испуганно и смутно осознал, что это все-таки было красиво. Парню каким-то образом удавалось избегать пошлости, сальности и скабрезности. Но слишком юными были лица у летящих, парящих и просто бегущих девочек, если не сказать детскими. А последний слайд застрял в прорези проектора, потому что на экране высветилось нежное и чистое лицо похитительницы собак, явно не соответствующее голому, вполне оформившемуся телу, которое на этот раз никуда не летело, не бежало, а вызывающе стояло в анфас, бесстыдно широко расставив ноги. Выражения лица и тела контрастировали кричаще. Мягкий чистый овал лица и жесткий контур языческого тела. И вообще. На этом снимке как раз чувство меры и вкуса явно изменило художнику, и вспучились безмерно пошлость, сальность, вульгарность и скабрезность. Безвкусие. Толстые пальцы Ключевского опустились на стол позади проектора, и капитан, почувствовав себя оскорбленным и обманутым, обрел былую уверенность.