— Мам! — болезненно закричал Егор, натыкаясь на дверные косяки, переходя из комнаты в комнату большой красивой и удобной квартиры. — Мама! Ты где? — Дошел до спортивной.
Ну, конечно. Маманя пыхтела на тренажерах. Она и не слышала, как он зашел. Интересно, удивится хоть тому обстоятельству, что он не едет в Европу? Не хухры-мухры!
— Мам, я не еду.
— Не едешь? — Маманя, лежа, глубоко вдыхала и выдыхала. — Куда ты там не едешь, твое личное дело, но почему ты заходишь сюда, когда я занимаюсь? Я тебе запрещала, по-моему. Это неприлично, Егор. Ты уже не маленький.
— Мама, я не еду на каникулы в Европу. Извини, я зашел, чтобы сообщить тебе это.
— Почему? В Европу, все-таки, не в Большое село к бабушке.
— Не хочу.
— Весомый аргумент. Что ж, не хочешь, как хочешь. А теперь — выметайся.
— Хорошо. Алдан завтракал?
— Нет. Отказался. Он с утра сегодня капризничает. Ремня ему хорошего, а вы с отцом возитесь с ним, как с младенцем.
— Заболел, что ли?
— Авитаминоз у него. Летний. Отец врача вызывал, в коридоре рецепты. Сбегай, купи лекарств своему Алдану. Все, не мешай.
Рецепты вместе с «зелеными» лежали возле телефона. Сунув их в карман, Егор опять склонился над Алданом.
— Пойдешь со мной, Алдан? Прогуляемся. Купим тебе витаминов. Идем?
Бультерьер поднял голову.
— Ну ладно. Кончай кукситься. Ну виноват я, прости.
Бультерьер встал.
— Пошли-пошли. Проветримся. Ветерок выдует из тебя все подозрения.
Алдан, демонстративно отвернув голову и не глядя на мальчика, потопал, переваливаясь, к выходу.
Девочка
Сделаем счастливое лицо и огромную, вот такую, улыбку. Мы ничем не огорчены, у нас все в порядке, и гардероб мой меня вполне устраивает.
Бабушка, когда вошла Ольга, воровато держала руки под подушкой, но очки снять не успела. Опять писала послания детским беззащитным почерком, опять разыскивала его, потерявшегося папочку, ее ненаглядного негодяя-родителя.
— Дай сюда! — Ольга протянула руку.
— Чего, Оленька? — невинно, как в первый раз, спросила бабушка.
— Не знаю, чего. Письмо, или что ты там писала?
— Ничего я не писала.
— Бабуль, ты очки забыла снять.
— Ой! — как всегда и все равно невинно испугалась бабушка и сдернула очки.
— Нам с тобой плохо вдвоем, да?
— Хорошо. Но, Оленька, ты знаешь, сколько мне уже лет?
— Ты у меня еще ого-го! А папочки у меня не было, нет и не будет. Понятно?
Бабушка тяжко, но не без гордости за внучку вздохнула и выудила из-под подушки лист бумаги.
— Вся в мать. И внешностью, и характером. — Она скомкала в кулачке послание.
— Мама была красивая?
— Я тебе сто раз говорила, детка. Мама была красавица.
На кухне Ольга грустно исследовала запасы. Оставалось совсем ничего.
— Медсестра была? — крикнула из кухни, разжигая конфорки и вынимая из пустого холодильника кастрюлю.
— Была. Рецепты вот новые оставила. Может, подождем с лекарством? Пенсия через неделю.
— Давай сюда, экономка.
Так, так, так. Три стандартных бланка, исписанных латынью. Ладно, рискнем.
— Ба, ешь суп и смотри телевизор. — Оля поставила перед бабушкой тарелку с супом и включила телевизор. — А тут что у нас? — Она заглянула под кровать и вытянула горшок. — Молодец, бабуль.
В ванной, вымыв горшок, Оля всмотрелась в зеркало. Прорепетировала, словно маски снимала и надевала. Раз — затаенная грусть, два — беспечное веселье, три — ярость и ненависть, четыре — надменная холодность и пять — почти слезы. Ну хватит, артистка.
Когда задвигала горшок на место, бабушка ласково коснулась ее макушки морщинистыми сухими ручками.
— Бабушка. — Оля чутко замерла под старенькими невесомыми родными ладошками. — Давай договоримся. Все равно твое письмо некому будет отправить. Я теперь на каникулах и целыми днями и ночами буду с тобой. Поняла?
— Поняла. Ну и ладно. Ну и хорошо. Я лягу, Оленька.
Ольга помогла бабушке, подняв и уложив ее ноги. Подоткнула повыше подушку.
— Удобно?
— Спасибо, Оленька.
На улице лицо Ольги превратилось в холодную белую маску (номер четыре?). Лекарства, лекарства, лекарства. Сколько же это может стоить?
Из ближайшей аптеки города ее направили в центральную, объяснив, что только там можно приобрести нужные препараты.