Вильям накинул на плечи плащ и бросился на улицу, даже не покрыв голову. Выскочив из парадного, он чуть не попал под колеса запоздалого экипажа.
— Стой! — крикнул потерявший голову наследник, падая на сиденье кеба. — Гони, братец, на угол Фридон-стрит и Раф-роуд.
— Я домой еду, сударь, — равнодушно ответил кебмен с высоты своего места.
— Получишь полфунта, если довезешь туда и обратно! — щедро пообещал Вильям, проверяя пустые карманы.
— Господи! — зарычал кебмен, оглаживая кнутом свою клячу. — Да за такие деньжищи я вас к самому черту в ад домчу на собственном горбу.
Пробиваясь в вязком тумане, экипаж понесся по пустынным улицам. Доехали быстро. Каммингс велел кебмену ждать, а сам отправился на поиски квартиры художника, в точности не зная ее номера. На улице было темно, точно в могиле. Покосившийся газовый фонарь шипел, как рассерженная змея, своим тусклым светом делая мрак еще непрогляднее. Промочив ноги в сточной канаве, Вильям через боковой вход поднялся на второй этаж и наугад забарабанил в какую-то дверь. Хозяин жилища вышел на стук. Им оказался Поль Брюже собственной персоной. Персона была на удивление трезвой, но в дурном расположении духа.
— Какой подлец смеет беспокоить честных граждан среди ночи! — гаркнул он и схватил Вильяма за грудки. — О! Да это Уилл! Вот так гость пожаловал… Сто лет тебя не видел, архивная ты крыса! Проходи в мои апартаменты, вина принес?
Гость ступил в комнату и одновременно мастерскую хозяина, где царил свойственный всем художникам живописный беспорядок. Кругом громоздились холсты с законченными работами и еще не тронутые кистью; там и сям торчали разнокалиберные треножники мольбертов, красовалось бесчисленное множество дешевых вазочек разных форм, ощетинившихся кистями; по всем углам валялись горы раздавленных тюбиков из-под красок и еще Бог знает что. Под потолком на полках стояли, покрытые пылью, гипсовые головы и торсы.
— Из театра меня турнули, в запое был, — виновато сказал Поль. — Перешел на вольные пастбища…
Скудость пастбищ сразу бросалась в глаза. Посадив гостя в продавленное, пыльное кресло, хозяин терпеливо выслушал невероятную историю. Темноглазый, небольшого роста, вспыльчивый, как все французы-южане, он, тем не менее, проявил потрясающую невозмутимость.
— Э! Да я смотрю, ты мне не веришь, — с обидой в голосе сказал Вильям. — Тогда едем же немедленно. У меня экипаж. Сам все увидишь.
— Остынь, денди, — сказал Поль, наливая себе и другу вина, оставшегося с какой-то попойки и случайно обнаруженного только что. — У меня нет оснований считать тебя лгуном. Однако действия твои плохо продуманы. Ты, словно начинающий шахматист, просчитываешь партию на один ход вперед. Ну загримируем мы твоего дядюшку, а что дальше? Хоронить-то его все равно придется. А это значит — прощай тело золотое! Или ты намерен после похорон, ночью, как разбойник, раскопать могилу… Но, я полагаю, до похорон дело не дойдет.
— Это почему же? — Вильям озадаченно воззрился на друга.
— Знаешь ли ты, каков удельный вес золота? — преподавательским тоном спросил Поль и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Дядюшку твоего просто не смогут сдвинуть с места и дюжина грузчиков с ковентгарденского рынка, даже если тело окажется полым изнутри. Сначала это всех удивит. Кое-кто отпустит шутку насчет тяжести некоторых грехов покойного… Но потом они займутся этим обстоятельством всерьез, и тогда все вскроется.
— Да, брат, — почесав затылок, согласился Вильям. — Я об этом как-то не подумал. Однако что же делать?
— А делать будем вот что… — Поль с тоской посмотрел на свою пустую рюмку и на полную рюмку друга.
— Пожалуйста, пей, — сказал Вильям, — я к ней не прикасался. Сегодня мне не до того…
Опрокинув в рот порцию друга, художник вскочил с места, взъерошил кудрявые волосы и деловито стал излагать план. По его мнению, тело дядюшки следует подменить муляжом. Подходящий по размеру и весу гипсовый торс у него найдется. Если торс будет легок, набить его свинцовой дробью. Главная трудность — руки и голова. Их гипсом не заменишь, заметят.
Поль схватил друга и потащил в какой-то чулан, который оказался просто еще одной комнатой. Тут стояли и валялись какие-то железные каркасы, напоминающие скелеты. Вильям вздрогнул, увидев голову дядюшки, отделенную от тела. Словно живая, она стояла на подоконнике, как болванка для парика.