Тем не менее, Раечка ни на градус не отклонилась от намеченного курса и уже через неделю вселилась в бобыльское логово Прищепкина, которое еще через неделю превратила во вполне приличное гнездышко. «Аз воздам» Прищепкину было разрешено заваривать теперь только в туалете. Курить трубку — на лестничной площадке. Его любимое кресло, так как оно «нарушало создаваемый ансамбль», Раечка отвезла в комиссионку. Лампу, ту самую, которая давала золотой жесткий круг света, заменила на торшер.
Изменился и Прищепкин. Ходить по квартире в галифе и старых сереньких ментовских рубашках Раечка Георгию запретила. Купила ему спортивный костюм «Рибок» и барский халат с надписью «Хавай» (Гавайские острова?) на спине — на случай утренних визитов эстетки Климоч-ки. Кого «хавать», вышитого ниже дельфина? Не объяснила: так надо, Жорушка. Ввиду того, что Раечка забраковала его зубы и запланировала поставить металлокерамику, с лица детектива исчезла и всегдашняя добродушная улыбка. Он стал задумчив и тих. Целыми вечерами молча сидел под торшером и посматривал на телефон. Мечтал о таком расследовании, где сумеет погибнуть. Семейная жизнь оказалась ему явно не по плечу.
Но молчал аппарат, не напоминали о своем существовании и распуганные Раечкой друзья. Куда-то пропал даже Юрочка, с которым Георгий прежде сталкивался на лестнице по нескольку раз на день. Однажды по ящику в сводке новостей промелькнула будка Бисквита: в связи с его успешным участием в суповом марафоне, который проводился в Новой Зеландии. Жорины глаза увлажнились, он даже шмыгнул носом и проглотил слюну: Раечка готовить не умела.
И вот однажды после недосоленного и недоваренного, зато пережаренного постного ужина, злой Прищепкин выскочил во двор к машине выкурить трубку.
Кстати, забраковала Раечка и его «восьмерку», наказала продать: «Человек в твоем положении должен ездить на иномарке». А когда Георгий вполне резонно заметил, что вырученных денег хватит разве на какую-нибудь запчасть к приличной машине, ответила: «Вот и купи кузов, но от «Мерседеса». Чтобы только стоял во дворе на самом видном месте. Если спросят, почему не ездите, будешь отвечать: потерял права».
А пока, до продажи, чтобы как-то «облагородить» машину, она заставила Прищепкина «украсить» верх лобового стекла липкой лентой с трафаретом «Аутоэкспорт», а верх заднего — с «Гастрол».
— Нет, Раечка не Каменская и я не ее муж-подкаблучник! — сжимая кулаки, прошептал он с ненавистью, глядя на «Гастрол»: «Кто «Гастрол», где «Гастрол»?! Кобзон по Магаданской области?»
И тут Прищепкин неожиданно нащупал в кармане ключи от машины. Недолго думая, сел и завел двигатель. Куда поедет? К Сергуне Холодинцу! Переночует и завтра же снимет новую квартиру. А Раечка пусть остается в этой: не жалко, арендованная. Не его проблема, что та зарабатывает мало и поэтому вряд ли надолго в ней задержится. Пусть возвращается к себе, под крылышко, вернее, под ласт моржихи-бабушки. А халат «Хавай» подарит бабушкиному сталинисту-дедушке.
Вот так и закончилась его попытка найти женщину «для постоянного любовного пользования». Не должен был он отвлекаться на личное вообще. Потому что судьба ему уготовила только одно: пока бьется сердце, дымится трубка и пьется «Аз воздам», бороться и бороться с преступностью, не щадя живота своего.
Стоило снять новую квартиру, как телефон сразу рас-трезвонился: друзья поспешили поздравить с очередной победой, на этот раз над иллюзией, будто семейная жизнь мед. Для сыскарей и моряков в лучшем случае это просто лишняя пачкотня паспорта. Из далекого Окленда дозвонился и Бисквит.
— Отметился, значит?
— А ты откуда узнал?!
— В газете местной прочитал, в рубрике светских новостей: Тарантино женился, Уитни Хьюстон родила тройню китайчат, в мазке Клинтона обнаружены граммположительные стафилококки, ты удрал от Раечки… Молодец! Кстати, как у нас, на Родине, дождь моросит?
— Моросит, паскуда! Третью неделю без перерыва.
— Кислотный или радиоактивный?
— Пятьдесят на пятьдесят.
— Самый любимый, — вздохнул на другом конце планеты Бисквит. — Скажи, а ящик по-прежнему врет так, что даже обшивка краснеет?
— Краснеет. Хоть японский, хоть наш.
— О дефолте еще не объявили?