— О, руссо! Добро пожалуйста! — сказал он почти по-русски, очень старательно ворочая языком и широко улыбаясь.
Белорусский же паспорт Шведа вызвал в нем недоумение: что за страна такая?
— Ну, ее еще Белорашен, Уайтрашен называют, — обиделся Сашок.
Пограничник покачал головой.
— Чернобыль! Уж про него вы, конечно, слышали?
Увы, и про аварию на Чернобыльской АЭС в Египте осведомлены были отнюдь не все. А чему удивляться, многие ли из нас, например, знают про события в Египте?.. Европа и Африка друг от друга так далеки.
Швед об этом почему-то забыл. Кем или чем еще можно выстроить белорусский ассоциативный ряд, не сообразил. И вдруг начал запальчиво перечислять пограничнику имена белорусских хохмачей:
— Вера Сердючка, Евгений Кржановский! Неужели эти имена для вас пустой звук?! Весь мир только о них и говорит!
Пограничник стушевался и опять уткнулся в Сашкин паспорт: ни шоу Сердючки, ни спектаклей Кржановского счастья зреть он не имел.
Бисквит перепугался: ну, зануда шведская, сейчас доболтается! Погранец достанет большой жестяной свисток (именно так почему-то и представил), вызовет солдат негров в валенках, и те препроводят Сашка в местную тюрьму до выяснения: кто же такие Сердючка и Кржановский? Не было ли в их творчестве чего-нибудь супротив Аллаха? Не являются ли также перечисленные товарищи гражданами вражеского Израиля?
Однако терпение пограничника еще не иссякло.
— A-а, Бельгиум? — «осенило» его.
Какая, к чертям собачьим, Бельгия? Сашка открыл было рот, чтобы рассказать пограничнику про замечательнейший ансамбль «Белорусские Песняры». Но вовремя получил от Бисквита пинок по лодыжке и будто онемел.
— Да, вы совершенно правы. Это паспорт гражданина Бельгии, — сказал кулинарный спортсмен на сносном английском.
Пограничник опять уткнулся в паспорт.
— Но здесь же написано, что он швед, — пробормотал бедный араб, нахмурив лоб, механически открывая ящик стола.
«За большим жестяным свистком?!» — Бисквит похолодел от страха: Швед ходит по краю пропасти и даже не подозревает об опасности!
— Европа объединилась. У нас на подобные вещи перестали обращать внимание. Много шведов переселилось в Бельгию, бельгийцев — в Швецию, шотландцев — в Грецию и так далее.
— А-а, — неопределенно протянул пограничник, вынимая из ящика штамп и отмечая паспорт. — Ладно, пусть проходит.
У выхода туристов подкарауливали аборигены, которые выдирали у них чемоданы, сумки и тащили к автобусам. Восточный сервис!
— Лучше не сопротивляйтесь, — порекомендовал Бисквит друзьям и дал по однодолларовой купюре. — Для расчета.
— Бакшиш! — требовали аборигены, бешено сверкая глазами и делая вид, будто не отдадут вещи, пока с ними не расплатятся.
И платили, куда деваться: в основном десятками, двадцатками. Наверно, только Прищепкин и сотоварищи отделались столь малой кровью.
— Достаточно! — твердо, глядя аборигенам в глаза, обрубал за себя и друзей Бисквит.
Кроме кулинарного спортсмена, похоже, никто из пассажиров «Боинга» в Египте раньше не бывал. (К слову, по второму разу туда ездят те, кто внушил себе, будто в предыдущей жизни был древнеегипетским жрецом. Ишь, Рустама Воблабекова на них нет! Он бы живо распределил. Ввиду нехватки вакансий жрецов и фараонов, золотарями и вошебойниками!)
Автобусы развозили туристов по отелям. Так как время близилось к вечеру, то Прищепкин решил переночевать в Хургаде и в Каир отправиться поутру. Ему нужно было «въехать в обстановку», то есть хоть чуть-чуть осмотреться, адаптироваться. Первые дневные впечатления о стране отнюдь не располагали к тому, чтобы раскатывать по ней в темное время суток. Как говорится: сыск вечен, а жизнь может оказаться коротка.
Пропетляв между безликих песчаных холмов, автобус въехал в так называемый Старый город. Это и было Хургадой, то есть одним из жудостных арабских местечек, которое успешно противостояло цивилизации уж никак не меньше тысячи лет, вокруг которого-то курорт и вырос. Туристы никак не ожидали, что вдруг окажутся в средневековье, и внутренне еще более съежились.
Впрочем, средневековой была сама удушливая, мертвящая атмосфера Старого города. Узкие кривые улочки. Убогие, лепящиеся стенка к стенке, заваленные по самые окна мусором, обшарпанные домишки с плоскими крышами. Среди гниющих отбросов роились дети и собаки, косились бесчисленные обшарпанные кафе, на верандах которых за пустыми низкими столиками важно восседали мужчины в одинаковых длинных белых рубахах. Используя некие гибриды курительных трубок и самоваров, они неспешно пускали клубы сиреневого дыма.