Девушка раскрыла сумочку и достала платок вроде бы без определенной цели. Но цель туг же появилась — она заплакала тихо, без всхлипов, в платок. Рябинин ждал, давая выход эмоциям. Она всхлипнула:
— Я потеряла шляпку…
— Из-за нее и плачете?
— Он обошелся со мной, как с проституткой!
Она поведала про якобы оброненную ею купюру, что и стало платой за секс. Уже подробнее рассказала про автомобиль, про кусты, про свое состояние… Платочек намок, намок и край желтой майки у шеи; Рябинину даже показалось, что повлажнели серьги-жемчужины, утратив блеск серебряного молока.
— И выкинул меня из машины, как блудливую кошку…
— Разве не знали, что нельзя подсаживаться к незнакомым мужчинам?
— Бабушка села…
— Прокуратурой только что закончено следствие: частник подсаживал девиц, угощал кофе со снотворным и насиловал.
— А если от кофе отказывались?
— Тогда предлагал кусочек торта с клофелином. Какая девушка откажется от сладкого?
Преступника надо поймать, доказать вину и предъявить обвинение. Все? Нет, не все, и, возможно, поймать-доказать-посадить еще не главное. Свидетель или потерпевший, отказавшись от своих показаний, может свести на нет всю работу. Поэтому Рябинин считал, что потерпевшего нужно как бы вести до суда: поддерживать морально, убеждать в его правоте, помогать пересиливать страх… Сможет ли эта заплаканная девушка выстоять в перекрестии взглядов судей, прокурора, адвоката?
— Так, пишите заявление, а потом допрошу официально.
— Какое заявление?
— О том, что вас изнасиловали.
— Меня не изнасиловали.
Рябинин изучал ее глаза — промытые слезами, а потому честные. Доводить до суда… Споткнулись на первом шагу.
— Почему же милиция решила, что вас изнасиловали?
— Не знаю. Я рассказала, как было.
— А как было?
— Секс.
— Добровольный?
— Как вам сказать… — Девушка замялась, но не правду скрывала, а сама не могла разобраться. — Он меня взял истомой.
— Утомил, что ли?
— Нет.
— Тогда что за истома?
— Состояние непередаваемое… Словно засыпаешь… Как в гамаке… Но все чувствуешь.
— Опишите его внешность. — Рябинин вспомнил подобное состояние у другой девушки.
Как и предполагал: выше среднего роста, темный сверлящий взгляд, манеры дипломата, прикид артиста, пьянящая аура… Рябинин на всякий случай записал имя девушки и адрес.
— Ну что же, на нет и суда нет. Всего хорошего.
Она ушла, немного удивленная скоротечным концом дела. Рябинин знал одну жизненно-процессуальную истину: если женщина не сопротивлялась, то изнасилование труднодоказуемо. Он взял трубку и позвонил Леденцову.
— Боря, по району бродит маньяк.
— Убивает?
— Насилует.
— При помощи удавки, ножа или пистолета? — Майор уловил ернический тон следователя.
— При помощи истомы.
— Это тот?
— Тот.
— Сергей Георгиевич, не трать зря времени: если женщина без синяков, то нет и насилия.
— А насилие моральное?
— Ха! Напротив прокуратуры дом ремонтируется, забором обнесен. На нем висит объявление: «Сдаю дочку на ночь за три тысячи рублей», и телефончик.
— Неужели?
— Капитан Оладько уже начал копить деньги.
Иногда художнику требовалось общество. Нет, не собратьев по кисти, не профессиональных разговоров, не выпивок до утра. Хотелось сборища отстраненного, которое, не касаясь тебя и не втягивая, тихонько шумит где-то рядом. Сам по себе, но ты не одинок.
Кафе «У друга» он увидел случайно на берегу почти игрушечного канала. Невидимое течение, гранит берегов, на которые выходят кованые воротца-двери. Бронзовая лампа над входом жила маячной жизнью: медленно загоралась и медленно гасла. Продолговатый зал со столиками на двоих. Деревянные подсвечники, белые скатерти, цветы в хрустальных стаканчиках — никакой пластмассы. Инструментальное трио играло без всякой эстрады, за столиком, словно пришли в гости.
Официант, строгий и молчаливый, как контрразведчик, положил перед ним карту вин. Художник выбрал бутылку простого красного, столового. Но блюда заказал изысканные и много, достаточных для семисотграммовой бутылки.
Художнику здесь нравилось. Сплошная молодежь, парочки, поскольку столики на двоих: пожилые теперь по ресторанам не ходили. Какое-то домашнее биополе объединяло всех, словно собрались одни знакомые. Да и скрипка умиротворяла высокой нежно-вибрирующей нотой.