Майор молчал: допустим, слово «любовь» высокопарно, но этим совокупляющимся нужна кровать, уединение, темнота. Еще нет и сорока, а в современность уже не врубается. Следователь Рябинин, которому пятьдесят, наверное, ни черта не понимает. Сексуальный музыкант решил Леденцову помочь:
— Ритм помогает фрикционному движению любовников.
— Барабан, что ли?
— Нет.
— Значит, электронная музыка?
— Она хороша только для сексуально отупевших.
— Ну, а для сексуально остроумных?
— Рояль. Правда, это для классического секса.
— В борделях, что ли, играешь? — догадался Леденцов.
— Мою музыку записывают на кассеты солидные люди, — обиделся парень.
Майор усмехнулся оскально: кругом говорят, что нам не хватает духовности… Какая, к дьяволу, духовность — элементарной разумности не хватает. Надо же, на Руси нормально трахаться разучились.
— Оральный секс хорошо идет под флейту, — решил добавить убедительности музыкант.
— Пошел вон! — гаркнул майор.
«Интервест», Дельфин, выпивка… Как говорят военные, нештатная ситуация. Эпизод, не достойный памяти.
Старинный самовар, укрепленный на стене, выглядел клюва-стой медной птицей. Под ним белел лист бумаги с текстом, выведенным черной краской: «Если в произведении искусства нет чего-то ирреального, оно нереально. Марк Шагал».
Художник подошел к своей неоконченной картине. Вчера при свечах он чуть просветил зрачки, и за счет контраста «Взгляд» приобрел нечто дьявольское — он стал ирреален. Художник постоял перед картиной, определяя свое вечернее настроение. Она, картина, задала его — ирреальность.
На вечернее бритье ушло добрых полчаса. Туалетную воду «Прощай, оружие», зеленый флакон в форме гранаты-лимонки он отставил: посторонний запах не очень должен затмевать запах собственного тела. Поэтому смочил ватку французским одеколоном «Фаренгейт» и лишь протер глянцевые щеки.
Ресницы на солнце выгорели. Кисточкой он подтемнил кончики, отчего ресницы стали длиннее. Этой же кисточкой сделал под глазами легкую бархатную тень. И залюбовался — его взгляд все больше походил на «Взгляд» с картины. Или наоборот?
Ирреальное настроение требовало такой же одежды. Свободная сорочка цвета бесцветного. Расстегнутый пиджак из ткани джерси-милано оттенка свежей ржавчины. Широкий галстук цвета фруктового сорбе, похожий на шейный платок. Ботинки фирмы «Хаш паллис».
Перед уходом он налил треть бокала водки, бросил кубик льда и сделал большой глоток. В серединку широкой и тонкой пластины бекона положил кружок жгучего перца, свернул конверт и сжевал. Выпив остатки водки, вынес из холодильника с некоторой торжественностью торт «Полено», скоренько съел почти треть. Ирреальность в чистом виде: водка с тортом.
Пришло время окунуться в реальность — он вышел на улицу.
Стоял благостный летний вечер, поэтому лезть в машину не захотелось. Блуждающей походкой художник двинулся по бульвару. Неслись иномарки с кичливыми богатеями, брели агрессивные парни, сновали какие-то юркие личности, выжидательно мялись проститутки… На бульвар выплеснулась накипь. Эта была реальность, которая художника не касалась, потому что он жил… В нереальности? Нет, в ирреальности.
К чему суета? Он не понимал стенаний о безработице, нехватке денег, бедности, преступности… Творческую личность все это трогает не больше дождя за окном. В ирреально-идеальном мире нет ничего кроме красоты — творческая личность живет наслаждением от красоты.
Она, красота, обернулась и глянула дерзко, как уколола глазами. Молодая цыганка вобрала в себя все цвета радуги. Ноги запеленуты десятком юбок, но кофточка одна с вырезом на груди: они навалились на край ткани, словно хотели выкатиться. Обольщать цыганок ему не приходилось. Почему бы нет? Если ирреальность…
Он поравнялся с ней.
— Красавица, нам по пути?
— По пути только трамвай ходит, — каким-то непрочищенным голосом ответила цыганка.
— Мадам, ваши духи изысканны, — польстил он, хотя от нее пахло дешевой «Русской шалью».
— А?
— Говорю, пахнут необычно.
— Ароматом пахнут.
Нелюбезность цыганки удивила. Даже гадать не предлагает. Хотя глаза ее хороши — черны, как пропасти. Но этой черноте далеко до того выражения, которое было в его картине, в его «Взгляде».
— Фазанчик, может тебе погадать?
— Кто фазанчик?
— Дорогой, не обижайся, фазан птица красивая.
— Погадай, только отойдем…
Сквер упирался в брандмауэр. Кирпичную заднюю стену без окон прикрывали метра на два кусты сирени, под которыми вкривь и вкось стояли скамейки, притащенные выпивохами.