— Слушаю, — поторопил он, не спрашивая ни документов, ни фамилии.
— Я одинока и живу в мире книг, музыки и театра…
— Очень красивая жизнь, — подбодрил следователь.
— Но она кончилась.
— Сколько вам лет? — поинтересовался Рябинин, потому что красивую жизнь могло нарушить только замужество.
— Тридцать восемь.
— И что же случилось?
— Я начала худеть.
Рябинин привык. Жаловались на инопланетян, прилетевших в квартиру; на кактус, ходивший ночью по комнатам; на кота, ворующего деньги; на умершего соседа, забегавшего попить чайку; на пропавший из-под кровати миллион долларов; на президента республики, не отдававшего долг в сумме пятидесяти рублей… На народного артиста, жившего в фановой трубе… Слишком много стало людей, одурелых от алкоголя, наркотиков и не нужной им свободы.
— Я обратилась не по адресу? — Дама правильно истолковала молчание следователя.
— Да, вам надо к врачу.
— Хотите сказать, к психиатру?
— Можно и к терапевту, — уклонился Рябинин от прямого ответа.
Женщина поправила шляпку, у которой оказался слабо-сиреневый отлив. То ли этот отлив лег на ее глаза, то ли они действительно такими были, но теперь он их рассмотрел — сиреневые глаза.
Они улыбнулись следователю:
— Я знаю причину, отчего худею.
— Врача это заинтересует. — Рябинин попробовал кончить беседу.
— Причина парадоксальная.
— Возможно, но я не медик.
— Вас не интересуют парадоксы? — удивилась бледно-сиреневая дама.
Любит ли он парадоксы? Да каждое преступление — это парадокс. Бизнесмен кривыми путями присваивает деньги и переводит их в чужеземные банки, надеясь, что там, далеко, под пальмами, будет счастлив; киллер убивает человека, чтобы иметь доллары на баб, выпивку и автомобиль; вор, зная, что посадят, согласен на многолетнее лишение свободы лишь бы погулять несколько месяцев на краденое; девица бросает ребенка ради сексуальной свободы… Парадоксы, сплошные парадоксы. В конце концов, преступность — это явление парадоксальности.
— Так, отчего же вы худеете?
— От художника.
— Любовь, значит? — Следователь забыл про самую популярную парадоксальность.
— Нет, но он писал мой портрет.
— Какая связь с вашим здоровьем?
— После этого я начала стремительно худеть.
Рябинин словно проснулся: в его памяти соединилась разрозненная информация. Художник, изнасилования, терявшие себя девицы… Из беседующего гражданина Рябинин стал следователем.
— Я кое-что запишу. У вас паспорт с собой?
— Да.
— Как фамилия художника?
— Знаю только имя, Викентий.
— Адрес?
— Не спрашивала.
— Где находится его мастерская?
— Не имею представления.
— Где же он делал ваш портрет?
— У меня дома.
— Как с ним познакомились?
— На выставке инсталляций. Сказал, что он художник, видит мое лицо в бледно-сиреневом ореоле и предложил написать портрет.
Об инсталляциях Рябинин ничего толком не знал, но поморщился: как-то к нему обратилась милиция по поводу хулиганства в парке — на траве были разложены человеческие кости и черепа. Задержанные ребята объяснили — инсталляция.
— Опишите внешность этого Викентия.
— Молодой, среднего роста, нормальный… Но глаза!
— Что «глаза»?
— Как жидкий черный бархат.
Дама увидела, что на черный жидкий бархат воображения следователя не хватает, и дополнила:
— Его взгляд притягивает.
— Где портрет?
— У меня.
— Вы ему позировали?
— Немного.
— Как же без натуры?
— Он использовал и мою фотографию. Знаете, в стиле Энди Уорхола.
Рябинин кивнул: кто же не знает Энди Уорхола? Но у следователя дрожал на языке другой вопрос, который без возбужденного уголовного дела, без жалобы потерпевшей и, так сказать, без повода не хотел задаваться — ведь разговор шел об искусстве и этом самом Энди Уорхоле. Помявшись, Рябинин все-таки спросил, но вышло грубовато-топорно:
— Интим был?
— В каком смысле?
— В сексуальном.
Он ждал розовой краски на щеках или сиреневого блеска в глазах; он ждал положительного или отрицательного ответа, но только не этих спокойных слов:
— Не знаю.
— Как же этого можно не знать?
— От его бархатных глаз шла нервическая сила.
— Что за сила?
— Сила пра-мужчины.
Рябинин в эту силу вдаваться не стал. С чего он взял, что она не в себе? В мире полно просто неумных людей. Дураки бывают двух сортов: простодушные и злобные. Дурак простодушный — это святой, дурак злобный — упаси Боже.