— Какие там новости?
— Хренятина. Вести с подиума. В Бангкоке состоялась конференция проституток Тихоокеанского бассейна. Пекарь в Германии первого апреля вместо повидла положил в булочки презервативы…
— Смени волну.
— Слушал концерт по заявкам… Такие-то желают такой-то здоровья и немного озорства… Такие-то желают такому-то успехов и сексуальности…
— Не ценишь ты, папаша, благ демократии.
— Зачем дуракам демократия, — буркнул лодочник и отвернулся.
Капитан вскинул голову и посмотрел на деревья. Крупные листья березы блестели на солнце, но внутри кроны темно, густо — спелая береза. В отпуск пора, да ведь не дадут.
— Демократия, говоришь? — ожил лодочник. — Глянь на воду: не пруд, а бульон у плохой хозяйки. Жвачка, банки, мешочки, бутылки, презервативы… А ведь в этой воде белые кувшинки росли…
— А теперь?
— Если какая и появится, то выдерут с корнем.
Нужный разговор сам шел в руки. Капитану легче было поймать, чем вести тонкие беседы, да еще про белые кувшинки, да еще не объявив себя оперативником… Он счел уместным от кувшинок перейти к алкоголизму…
— Говоришь, бутылки бросают? Пьют, значит?
— В лодках или на острове. Больше пиво.
— И напиваются?
— На той неделе парень с девицей так нажрались, что он вынес ее из лодки, как тушу.
— И куда понес?
— К выходу.
— Какой парень из себя?
— Одет прилично, взгляд, как у коршуна.
— В лицо его узнаешь?
— Да, запомнилось.
Лодочник вдруг спохватился: худощавый высокий человек в сером простеньком костюме его выпытывал. Лицо сухое, загорелое. В руке не то сумка, не то кожаный мешок, плоский, как рыбина.
— Ты, случаем, не насчет чистки водоема? — предположил лодочник.
— Сперва нужно узнать, что здесь за водичка.
Оладько достал полуторалитровую пустую бутылку и обратился к двум подошедшим девушкам:
— Барышни, хотите прокачу?
— Спасибо, сами прокатимся.
— Давайте совместим полезное с приятным. Мне нужны двое понятых, хочу взять пробу воды у острова.
И капитан предъявил удостоверение. Посуровевшие девушки согласились. Лодочник обидчиво буркнул:
— Меня не мог попросить?
— Тебе, папаша, быть понятым нельзя.
— Почему?
— Потому что ты свидетель.
— Свидетель чего?
— Свидетель убийства.
Художник успокаивался. Разбитная Нонна не что иное, как наваждение. Игра цвета, погоды и нервов. Не было никакого разговора о зачатии, не было потери сознания, да и был ли Дельфин?
Разум творческой личности не подчиняется законам логики. Художник мыслит образами. Он не мог бы стать физиком, который изучает не вообразимые человеку процессы. Физику не стать художником — его не пропустит логика. А воображение свободно, как пустая бутылка, прыгавшая в волнах океана. Не разыгралось ли его воображение, соткав картину из выпивки, Дельфина и странного предложения? Уже прошло три дня…
На четвертый день проиграл мелодичный звонок. Художник открыл дверь. Перед ним стоял посланец Дельфина, Буль, которого до пояса прикрывал широченный пластиковый мешок.
— Привет, богомаз.
— Здравствуй.
Художник не отстранился, показывая, что в мастерскую гостю входить нужды нет. Но нужда была: Буль отжал его плечом, шагнул вперед, втащил мешок и коротко объяснил:
— Тебе от хозяина.
— Что в нем?
— Не врубаешься?
— Деньги, — усмехнулся художник.
— Витамины.
— Витамины? — Теперь художник удивился, потому что не мог вообразить, что порошков, таблеток и желтеньких драже можно навалить полмешка.
— Хозяин велел тебе готовиться.
— К чему? — бессмысленно вырвалось у художника.
Бультерьер осклабился так, что Викентий пожалел о каком-нибудь боевом искусстве или каратэ, которыми в свое время пренебрег: сейчас врезал бы в эту тающую от пошлости рожу.
— Хозяин велел тебе сожрать всю эту траву.
— Так…
— Не пить водяры.
— Еще что?
— И не ходить по бабам.
Не двинься Буль к двери сам, художник не утерпел бы и выпихнул его за порог. Посланец уже с панели сообщил все с той же гадливой осклабинкой:
— Если в яйцах нету мочи, не помогут даже Сочи.
Замок лязгнул. Мешок остался, подтверждая, что Дельфин и его дикая просьба, как говорят с трибун, имели место быть. Художник заглянул: апельсины, яблоки, бананы, лимоны… Даже ананасы. Ну да, он же теперь производитель вроде племенного быка. И художнику захотелось сделать Дельфину пакость: нет сил ударить его «шестерку», так хотя бы насолить по генетической линии…