— Вы не разоблачаете, а делаете из бандитов героев.
— Их же ловят…
— Антонина Борисовна, да стоят ли бандиты того, чтобы о них ежедневно писать во всех изданиях? Молодой человек оставит за кадром, что бандита поймали… Он видит другое: их загородные коттеджи, красивых жен, импортные автомобили, пачки долларов — он видит, что бандиты живут красиво.
— Сергей Георгиевич, мы лишь отражаем жизнь.
— Вы знаете, что такое импритинг?
— Да, запечатление.
— Вы, журналисты, делаете большой вред: убеждаете людей, что преступность — это норма. Молодежь уже не считает убийство чем-то из ряда вон выходящим. Насилие принимается за норму.
— Уж не шпионы ли мы?
— Нет, вы хуже, — серьезно ответил следователь.
Журналистка рассмеялась хрипловатыми звуками, и Рябинин знал, почему — он не поддакивал времени. Ни до перестройки, ни теперь. Народ жаждал информации, и журналисты с телеведущими стали кумирами. У Рябинина были другие кумиры. Он не хотел и не мог стать современным, потому что быть современным значило приспособиться.
— Сергей Георгиевич, вы человек другого поколения.
— Да я вообще из другого племени!
— А ведь обещали рассказать про самое трудное дело…
— Антонина Борисовна, не поймете.
— Держите меня за дуру?
— Тогда слушайте: погиб человек, провалившись в открытый люк.
— Ну и что?
— Я четыре месяца не мог найти виновного. Чей люк, кто открыл, технические экспертизы, был ли погибший трезв и так далее.
Журналистка сняла очки, обнажив глаза — карие, задумчивые. И Рябинин подумал: если ее освободить от журналистской атрибутики, от дежурной сигареты и строгого платья, темных очков и громоздкой сумки, напора в голосе и стремительности в движениях… И добавить немного макияжа. Вышла бы стройная высокая женщина с задорной челкой и вальяжным взглядом. Сейчас в этом взгляде Рябинин уловил новый изучающий подтекст: уж не задумывает ли она очерк о нем, о следователе прокуратуры?
— Сергей Георгиевич, вот этот Сатана… Как мне с ним встретиться?
— Ищите.
— Где искать?
— Думаю, на выставках, вернисажах и разных презентациях.
— Как его узнаю? Он же не с рогами…
— От него пахнет серой.
Следователь не улыбнулся. Она видела, что Рябинин информацию утаивает. Требовать следственных данных она не имела права, ругаться со следователем не имело смысла. Оставалась лишь ирония.
— Сергей Георгиевич, вашей принципиальности, наверное, мешали коммунисты?
— Нет, мне больше мешали дураки.
Художник работал, впервые используя смешанную технику письма: масляная краска, темпера, гуашь и пастель. Выходило живописно. Главное, он отстранился…
С ним бывало не раз: переживаешь. Начнешь анализировать, и разум утвердит — переживать не стоит. Разуму поверишь, у него, у разума, знание жизни и логика. Только этой веры мало, все равно тайно волнуешься и чего-то ждешь. Должно переключиться — все дело в переключении психического состояния. Должно вмешаться время и в мозгу щелкнуть, как в электроприборе. «Это есть» перейти в «Это было». И не важно, час прошел или год. «Это есть» со мной, здесь, страшно; «Это было» — давно, в прошлом, для воспоминаний. Возможно, таким способом мозг защищался.
У Викентия переключилось. Он отстранился от ушедших дней, и ничего не осталось, кроме удивления: ведь надо же, что с ним произошло? В прошлом.
Угрызения совести… Это из области нравственности, а нравственность есть самоограничение. Оно не для творческих натур. Творить можно, только пребывая в духовном наслаждении; не испытывая его, а именно постоянно пребывая, как в свежем и бодрящем воздухе…
Звонил телефон. Трудно определимый голос — хрипотца, ирония, настырность — спросил:
— Сам зайти не догадаешься?
— Зачем?
— Вопрос, как у сифилитика нос. Викентий, да ведь мы с тобой родственники.
— Каким образом?
— Если у моей жены родится от тебя ребенок. Короче, жду через полчаса.
То, от чего художник отстранился, нахлынуло вновь. О ребеночке он не подумал. Как зовется семья из мужа, жены, ребенка и отца ребенка? Или таких семей не существует? Черный страх, еще слабо осознанный, подкатил к горлу: неужели судьба привязала его к бандитам крепчайшей связью, родственной?..
В знакомой комнате монотонно гудел вентилятор. Розоватый свет откуда-то взявшегося торшера накрывал стол, на котором не было ни одной бумажки — скрепки не лежало. Тарелки, блюда, рюмки, бокалы… Фаянс и стекло от света слегка розовели, и казалось, что все уложено кусками распотрошенного торта. Впрочем, были дупла: черная икра и маслины.