— Хотите сказать, что возьметесь за мой портрет?
— Именно!
— Это ведь дорого…
— С вас ни копейки.
— Почему же?
— Есть лица, которые надо писать; а есть лица, которые сами ложатся на холст.
Комплимент размягчит любые женские губы: банкирша улыбнулась открыто, словно они были знакомы не первый год. И эта улыбка, как солнышко, помогла заметить ранее не замеченное. Ресницы длинные, загнутые и трепещущие, как бабочки; нос крупный, прямой, стройный; щеки не круглые и не впалые, а оригинально плоские от скул к губам… Она укорила его:
— Бесплатный труд — это плохой труд.
— Хорошо, возьму с вас бутылку шампанского.
— Я была у одного художника… В передней стояла деревянная чаша, куда гости бросали деньги: кто сколько может.
— Мадам…
— Тамара Константиновна.
— Викентий. Тамара Константиновна, я не нуждаюсь в деревянной чаше, поскольку художник продвинутый.
Они как-то оказались в сторонке. Ей приятно было беседовать с элегантным молодым человеком, у которого глаза, прямо-таки итальянские, горели неспокойным черным огнем.
— Викентий, мне кажется, вы влюблены в свое дело?
— А вы разве нет?
— Я живу планами…
— Тамара Константиновна, планы украшают нашу жизнь, потому что планы — это мечты.
— Мне некогда мечтать.
— Значит, смысл вашей жизни в работе?
— А разве у жизни есть смысл? — мило удивилась она.
— Разумеется.
— И вы его знаете?
— Да. Смысл жизни в счастье.
При слове «счастье» Тамара Константиновна ощутила слабую и непонятную тревогу. Откуда? Не от этой презентации, не от стоявших бизнесменов, не от ждущего ее банка… От взгляда художника, от которого, казалось, теплело ее лицо.
— Викентий, а в чем заключается счастье?
— Женщина не имеет права на такой вопрос.
— Почему же?
— Если она этого не знает, то чем живет?
— Я живу современными приоритетами.
— В чем же они?
— Работа, здоровье, свобода, успех и финансовая самостоятельность.
Он ей не поверил: не может женщина обходиться этими самыми приоритетами. Зачем здоровье, свобода и финансы, как не для успеха у мужчин? Эффектная дама в платье-сафари из натуральной кожи светло-песочного цвета, отделанное множеством кантов из кожи черной; ожерелье из желтоватого, в тон платья, жемчуга; замшевые босоножки, сумка «бизнес-леди»… Художник дотронулся до ее плеча и вздохнул.
— Бедная вы женщина…
Не от слов, а от прикосновения туманная пелена цвета ее жемчуга легла на глаза и спала. Люди у стола как-то отстранились, словно перешли в другое измерение. Впрочем, люди и верно расходились.
— Почему «бедная»?
— Не знаете, что счастье — в любви.
— Знаю… — тихонько возразила она.
— Тамара Константиновна, когда-нибудь я напишу такую эротику, что, глянув на картину, мужчина выйдет на улицу и станет насиловать женщин.
— Насилие… любовь?
— Насилие — это секс.
— А секс… любовь?
— Тамара Константиновна, миром движет наслаждение, а секс — это сконцентрированное наслаждение.
Они вышли на улицу. У банкирши было лицо человека, вдруг все перезабывшего. За ней ухаживали неоднократно: мужчины обстоятельные начинали с разговоров о банковской системе, мужчины нетерпеливые сразу приглашали в ресторан. Художник начал с разговора о сексе.
— Тамара Константиновна, я хочу вас пригласить…
— В ресторан? — усмехнулась она.
— Какая пошлость. Хочу пригласить…
— На художественную выставку? — поправилась она.
— Какая банальщина. Хочу пригласить в «Виагра-бар». Она не ответила, удивленная существованием такого бара. Викентий считал, что здесь бы ей следовало пококетничать, но ни в лице банкирши, ни в манерах ничего не изменилось. Он вспомнил одно утверждение, что стать руководителем женщина способна только в том случае, если свою натуру поменяет на мужскую.
— Вы без машины?
— Отменная погода.
— Я вас подброшу.
Они уже стояли у новенького вседорожника «Вольво», горевшего на солнце так, словно подсвечивался изнутри. Банкирша открыла дверцу — теплый и терпкий запах кожи и духов вырвался, как джинн из бутылки. Викентий придержал ее руку:
— Мы договорились: вы позируете?
— Голая? — испугалась она.
— Какая пошлость — голая. Обнаженная!
Они сели в машину. Тамара Константиновна вздохнула: от настоя кожи и духов у нее закружилась голова. Нет, не от кожи… От его глаз накатывало полуобморочное состояние.
— Викентий, ваша аура…
Он приблизил губы к ее уху и прошептал с таким жаром, что ее прошибло холодом: