Антонина вздохнула: остались ли в публицистике исхоженные тропы? Остались малохоженые.
Следователь прокуратуры Рябинин утверждает, что идеология никуда не делась, а лишь стала другой: вместо КПСС теперь секс. Он шутил. Да шутил ли? Современный юмор, спектакли, ток-шоу, фильмы, песни, интервью… — везде секс. Вчера Антонина, разводившая на балконе цветы, решила послушать радиопередачу для садоводов. Ведущая меж сведениями о суперфосфате и конском навозе сообщила, что сон под яблоней прибавляет женщине сексуальности.
Криминальный еженедельник изредка писал о проститутках или притонах. Как правило, в связи с убийствами. Но ведь сексуальное преступление каким-то краем должно касаться любви, возникают ли у насильника чувства страсти, жалости, сожаления?.. Неизведанная область. Рябинин рассказал интересную историю, которую надо сделать для еженедельника: двое насилуют девицу, страх перед ответственностью, надумали жениться, тянут жребий, свадьба, совместная жизнь, убийство…
Антонина собиралась идти на выставку Зельц-Скваричевского, модного художника эротических полотен. В своей книге одну главу следовало посвятить искусству как возбудителю общественной потенции. Говорили, что под кистью Зельц-Скваричевского кусок холста превращается в сексуальный тотем.
На выставку надо бы надеть что-нибудь модно-полупрозрачное, но легкомыслие ей не шло. Она посмотрела в зеркало: темная челка, суровые брови, чуть впалые щеки… Поэтому черные брюки и белый свитерок из тонкой шерсти слились в стройную композицию. Не хватало красного: Антонина надела бусы из кровавого граната.
Хотя на выставку пускали по пригласительным билетам, народу собралось много. Никакой официальности: люди бродили по галерейному залу, громко разговаривали, смеялись, курили, некоторые держали в руках бокалы с вином… Вроде бы все друг с другом знакомы. Что-то наподобие дня рождения. И стол накрыт, желтевший в конце зала горой апельсинов.
Журналистка с блокнотом в руке передвигалась от картины к картине и, пожалуй, больше слушала разговоры художников, чем смотрела. Иногда ей казалось, что говорят они не по-русски и не по-английски, а на заумном сленге. Галеристы, видеарт, брэд, энкаустика, трансгенная живопись…
Она пожалела, что не взяла фотокамеру. Некоторые полотна просились в книгу. Обнаженные юноша и девушка сплелись в нечто романтично-сексуальное, похожее на влюбленных сиамских близнецов… Тело женщины как одухотворенная страсть… Девичьи ягодицы вроде переспелого сдвоенного персика…
Антонина стала понимать разницу меж «голая» и «обнаженная», когда нарвалась на большое полотно под названием «Суть». Женщина, но ни головы, ни рук, ни торса — лишь бесстыдно раздвинутые бедра с непомерно увеличенным детородным органом, словно она сидела в гинекологическом кресле. У журналистки вырвалось:
— Разве это красиво?
— А разве Видендорфская Венера красива? — рявкнуло ей в ухо.
Мужчина, скорее всего, художник, состоявший из раздерганной бороды и круглых блескучих очков хищно ждал ответа.
— Что за Венера? — не поняла журналистка.
— Первое произведение искусства, известное человечеству. Фигурка, бока жирные, живот вздут, сиськи висят… Разве она красива?
— Не знаю, — буркнула журналистка и отошла.
Похоже, художник двинулся за ней. Антонина отступила к столу с апельсинами. Угощение народ облепил плотно: она нашла промежуток меж девицей и молодым человеком — дикому бородачу сюда уже не втиснуться.
Не только апельсины. Бутерброды с красной икрой, сухое вино, конфеты… Журналистка налила бокал «Цинандали» и взяла бутерброд. После двух глотков она опустила бокал на стол и глубоко вздохнула…
В зале что-то произошло. Нет, выставка текла в своем спокойном ритме. Антонина отставила бокал и надкусила бутерброд. Икра пахла рыбой так резко, что защекотало в ноздрях. Или не от икры? Не от запаха… Не от ритма выставки, а от ритма ее сердца… Замирает…
Антонина глянула на стоявшую рядом девицу. Что у нее за духи? Бывают настолько терпкие… Журналистка кисло улыбнулась: аллергией она не страдала. Если только нс заболела внезапно… Но девица допила вино и ушла.
Журналистка вздохнула свободно, словно оказалась на свежем воздухе — и ее сердце сладко замерло. Значит, от красок. От множества картин. Точнее, от обнаженных тел, испускавших эротические волны. Женщина, с раздвинутыми бедрами…