— Где-то я вас видел.
— По телевизору показывали творческий вечер нашего театра. В газете был очерк с фотографиями…
— Итак?..
— Муж хочет повесить в спальне икону.
— Они продаются.
— Маленькие, а ему хочется большую, во весь угол.
— С любым сюжетом?
— Меня звать Вера, дочку Надей. Хорошо бы иметь икону «Вера, Надежда, Любовь и мать их София».
— Девятнадцатый век. Мадам, это дорого, несколько тысяч долларов.
— Думаю, муж согласится.
Она почесала длинноватый, но изящный носик, отчего рукав кофты обнажил золотые часики на малахитовом браслете. Да, муж согласится. Истинная заказчица. Он встал.
— Чай, кофе, вино, джин?
— Чего-нибудь я бы выпила…
— Прошу.
Он провел ее в красную комнату и усадил в кресло, которое радостно скрипнуло, словно обрадовалось приятному весу. Вспыхнул торшер. За ее спиной заалел электрокамин.
— Рекомендую «Розовый фламинго».
Она кивнула. Художник взял с блюда два персика, очистил, каждый порезал на четыре части, опустил в два бокала, посыпал сахарной пудрой и на две трети залил белым портвейном.
— Какая прелесть! — восхитилась Вера, сделав глоток.
Они сидели друг против друга: их разделял овальный столик на одной ножке. На столешницу красного дерева падал красный свет торшера, отчего она казалась глубокой розовой водой с плавающими бокалами и блюдом персиков.
— Мадам, почему остановились на мне? Художников в городе больше, чем, скажем, плотников.
— Ценители вас любят.
— Если все любят — ты посредственный художник.
— А если никто не любит?
— Если никто не любит — ты вообще не художник.
— Тогда как же?
— Если одни тебя самозабвенно любят, а другие самозабвенно ненавидят — ты великий художник.
— А вас?
Улыбнулась она лукаво. Эта улыбка шла к остренькому носу и скорому взгляду; острый нос и остренький взгляд сливались во что-то весело-познающее. Кажется, таких в народе зовут востроглазыми. От нее пахло свежестью, дождем и цветочными духами. Вместо ответа он встал.
— Пойдемте!
И привел ее к стенному проему. Скинув холстинку, он обнажил картину — Взгляд без всяких кавычек. Он горел чернотой, которую оттеняла темнота. Как глазные впадины черепа.
— Викентий… ваши глаза…
Она поежилась. Плечо женщины вжалось в его плечо. Она что-то негромко сказала, но художник не прислушивался, улавливая вибрацию ее тела. Неужели слабеет? Неужели добился? Взгляд — в сущности, краски на холсте — гипнотизировал. Он вспотел от прилившей радости.
— Викентий…
— Да?
— Подсыпал в коктейль…
— Нет, это Взгляд.
Она пошатнулась. Художник обнял ее и довел до деревянного кресла. Дыхание участилось, глаза полузакрыты… Она что-то шептала. Он расстегнул ей ворот. Что делать? Искусственное дыхание, нашатырь, вызвать врача?..
Женщина попыталась встать каким-то инстинктивным движением, но лишь сползла на пол. Викентий подхватил ее и посадил в кресло шумно и неловко, зацепившись пальцами за волосы. Они неожиданно потянулись за его рукой, как намагниченные. Парик, парик цвета недоспелой черешни, под которым были черные волосы, свои, истинные.
Он поискал глазами ее сумочку, но вспомнил, что женщина пришла с пустыми руками. Викентий подскочил к ее куртке, висевшей на спинке кресла, и пошарил во внутреннем нагрудном кармане. Попалась маленькая книжечка, какое-то удостоверение. Он выдернул его и раскрыл…
Фотография, печать… «Старший оперуполномоченный уголовного розыска…»
Художник опустил удостоверение обратно в ее карман и побежал в красную комнату. Зачем? Нервно потоптаться. Нет, выпить стакан белого холодного вина. И захотелось плеснуть вином в горячее лицо. Что же делать?
В ответ хлопнула входная дверь — старший оперуполномоченный уголовного розыска ушла.
Дурная, вернее, нерациональная привычка, а еще точнее, следственная — докапываться до всего самому. Рябинин хотел понять, чем этот парень дурманит девиц. Мистику он отверг, потому что в его практике она в конечном счете объяснялась материалистическими причинами.
Гипноз? Рябинин понимал его в широком смысле, не только как сеанс у врача-гипнотолога или выступление эстрадного артиста. Общаясь, люди в той или иной степени гипнотически действовали друг на друга. Он и сам не раз гипнотизировал подследственных, заставляя говорить правду. А как ловко зомбируют население средства массовой информации?
Но гипноз отпадал, потому что он есть не что иное, как внушение. Черноокий насильник вырубал девиц бессловесно.