Они, эти импульсы, похоже, возникали где-то в пятках и, пронзив тело, застревали в голове. Ведь накапливались…
Что же это было? Оперативница, подосланная уголовкой? Значит, за ним следят? Он на подозрении? Если следят, то неужели не могли подослать крепкого парня, не падающего в обморок? А если это всего лишь совпадение: сотрудница уголовного розыска захотела иметь хорошую икону — теперь в религию прут, как раньше валили в коммунистическую партию?..
Он подошел к перекрестку и стал ждать зеленого светофора. Рядом ткнулась в поребрик нетерпеливая торпеда. Девушка на мотоцикле: голубая майка, черные волосы почти До седла, темные глаза… Они блеснули хитровато:
— Как поживаешь, фазанчик?
Цыганка, которая обозвала его Сатаной и предрекла следственный изолятор.
— Почему не на лошади?
— Овес дорог.
— Хотелось бы еще погадать, — вырвалось у него помимо воли, само.
— Подводи к ларькам, — донеслось из-под грохота и дыма.
Художник пошел дальше, чем-то задетый. Словно заглянул в свое детство. Но у него никогда не было мотоцикла и знакомых цыганок. Дикая невнятная ассоциация. Впрочем, психология допускает переносы, не поддающиеся логике. В чиркнутой спичке видится пожар, в брошенной гальке — камнепад, в лужициной ряби — морские волны…
Но ведь екнуло сердце. Промчалась девушка на мотоцикле, как амазонка. Волосы по плечам и по ветру. Красные щеки от прилившей крови. Улыбка во весь рот. Боже, все естественное…
Викентию увиделась его жизнь со стороны. Краски, картины, презентации, кулоны, речи, дифирамбы… Ни в чем нет натуры и биения жизни. В волосах этой цыганки не больше ли черного цвета, чем в его «Взгляде»?..
Старинное здание банка смахивало на мини-замок. И охраны, видимо, не меньше, чем в средние века. Его провели в кабинет банкирши, мимо приемной, утопающей в цветах, мимо еще какого-то дежурного… Впустили и дверь прикрыли мягко, как в больничной палате…
Тамара стояла посреди просторного кабинета и ждала. Статная, суровая, сильная. Художник неожиданно почувствовал робость. Она не позволила прижаться к своим губам вопросом:
— Что же ты не приходил?
— Рисовал.
— А я осталась недорисованной…
Женщина обвисла на его плече, вмяла губы в ухо и запричитала невнятно, не заботясь, понимает ли он: Господи… где же настоящие мужчины… Умные, интересные, с которыми хоть куда, сильные, беду отведет… Художник чувствовал, что ее разрывает любовное томление. Любовное томление — это похоть?
Они сели у стола. Он огляделся. Скромнее, чем в ее «избушке». Палас, офисная мебель, компьютер… Кресла и диван, обитые импортным флоком. На столе выделяется голубоватая книжечка «Кодекс банковской деятельности».
— Викентий, я тебя больше не отпущу.
— Мне надо работать…
— Каждый вечер представляю нашу совместную жизнь.
— Какой же?
— Утром ты подаешь мне кофе в постель…
Ему казалось, что эти слова произносит другая женщина — не шли они солидной даме в строгом костюме с узковатыми глазами, в которых, похоже, таилась восточная хитрость.
— Викентий, у нас будет любовь, как у Моники с Клинтоном.
Статная женщина, но стать шла не только от крепости фигуры, но и, как пишут в дамских журналах, от жировых отложений в проблемных зонах. Он увидел, что женщина она перезрелая, как перезрелый в парнике огурец. А перезрелые мужчины бывают?
— Викентий, что же ты молчишь?
— Тамара, не будет у нас любви, как у Клинтона с Моникой…
— Почему?
— Я уезжаю в Сибирь расписывать Собор.
— И на сколько?
— Думаю, года на три.
— Ты же хорошо зарабатываешь и здесь!
— Мне нужны большие деньги.
— Для чего?
Он встал и прошелся по паласу, выдерживая психологическую паузу. Пока на лице банкирши ничего не было, кроме томительного ожидания. Художник заговорил тоном неуверенным, словно ему требовался совет:
— Тамара, я уже не мальчишка. А где самостоятельность? По своему таланту я достоин иного.
— Пиши больше картин.
— И куда девать?
— Продавать, выставлять…
— Где выставлять, где? Ты знаешь, сколько в городе художников? В начале перестройки понаехали иностранцы и брали всякую мазню. Вся бездарь взялась за кисти. Но иностранцы кончились, насытились. И художники остались без работы.
— Ну, а вернешься, что изменится?
— Тамара, я мечтаю о собственной галерее.
— Купить?
— Построить.
— Но это же большие деньги…
— Банкирше ли говорить о больших деньгах? — усмехнулся художник.