Антонина достала сигареты.
— Можно?
— Курите-курите, — благодушно кивнул молодой водитель.
Никотин ее не успокоил. Взвинченное состояние. Казалось, внутри все клокочет, как в кипящем чайнике. Страх клокотал в поисках какого-то выхода, потому что он, страх, не подчинялся плану рассудка. Клокочет, переливаясь через край. Она опросила:
— Извините, вы женаты?
— Был, — охотно ответил водитель, привыкший к разговорчивым пассажирам.
— Разошлись?
— Разбежались.
— Она от вас ушла?
— Я от нее.
В такси, как и в поездах, люди откровенны, потому что больше не встретятся.
— Если не секрет, почему ушли от жены?
— Прихожу домой, а они на диване кувыркаются.
— Жена с любовником?
— Нет, не с любовником.
— А с кем?
— Морда свирепая, рот красный, язык висит…
— С собакой?
— С подружкой, лесбиянская любовь зовется.
Водитель, задетый воспоминанием, сумрачно закурил. Антонине хотелось спросить, как его жена дошла до такой жизни. Он ее вопрос уловил.
— Телевизора с видиком насмотрелась. Живем-то, как обезьяны.
— В каком смысле?
— Берем с Запада, что похуже. Вон в Англии марихуану разрешили продавать. Жди и у нас.
Антонина была сотрудницей криминального издания, поэтому спросила:
— А желание убить супругу не возникло?
— Дерьма-пирога…
Они приехали. Антонина расплатилась, попрощалась и постояла у парадного, оглядывая улицу. В свой семиэтажный дом вошла вкрадчиво, хотя знала, что опередить ее никто не мог. Помявшись у лифта, начала подниматься пешком до своего, до пятого, этажа — она и раньше не любила лифты за внезапность пропадающих дверей и за неизвестность, которая открывается за ними на лестничной площадке.
Дойдя до пятого этажа, она ступила на лестничную площадку — в ту неизвестность, которая ей была известна много лет. Она достала из сумочки ключи…
В дверь кто-то и чем-то бросился с такой силой, что мелкая щепочка отскочила от дерева и кольнула Антонину в грудь. Она хотела обернуться, чтобы глянуть, кто хулиганит… Но опять бросились с каким-то кашляющим щелчком. Вторая щепочка опоясала грудь болью… Надо обернуться… Чернота, легшая на глаза лишила журналистку сил и медленно опустила на цементный пол…
Надеялся ли Викентий на визит цыганки? Он об этом не думал — он просто ждал. Нет, не просто, а прислушивался к тягучему замиранию сердца. Может быть, так выражается предынфарктное состояние? Или в нем бушует эйфория? Тогда он знает, что такое счастье…
Счастье — это частота эйфорических состояний. Художник прибрался, побрился и принял душ. Одежду не переменил, оставшись в рабочей: ему же писать букет жасмина. Викентию и в голову не приходило, что Маша способна на обман. Он верил в силу ожидания: оно притягивает того, кого ждешь.
Не ко времени звонил телефон. Художник снял трубку и подул в нее.
— Очень плохо слышно.
— Я звоню из другого города.
— Какие-то хрипы…
— Мой голос сел от холодного шампанского.
— Да кто вы?
— О, забыл?
— Напомните.
— Женщина, которая вынашивает твоего ребенка.
Викентий даже не понял, что подкатило к его горлу. Не удивление, не злоба и не смущение — дикая обида впилась в дыхательные центры и на несколько секунд лишила воздуха. Почему теперь, когда он догадался, что счастливым можно быть не только от творчества и секса, но и от ожидания встречи с женщиной?
— По какому поводу звоните?
— Общий ребенок разве не повод?
— Ребенка еще нет.
— Будет.
— Ребенок не мой.
— Да неужели? — рассмеялась она хрипловато и пьяно.
— Он мой лишь генетически, — поправился художник, — а юридический отец Игорь Лжицын.
— Я жажду встречи.
— Зачем?
— Да все за тем же.
— Выбросите из головы! Я пошел на эту авантюру только по просьбе вашего мужа. Прошу больше мне не звонить!
Викентий швырнул трубку. И удивился: дикая обида скатилась с него мгновенно, как смытая водой. Эйфория счастья оказалась непроницаемой для всего худого, словно его организм поместили в волшебный скафандр. Не в этом ли суть счастья: отталкивать плохое, оставаясь с хорошим?
Художник ничего не делал, расхаживая по мастерской, по этому распластанному полуподвалу.