— Я устал…
— От женщин, — пошутил Рябинин.
— Утомленный сексом. — Майор не шутил.
Продуктивно думается на ходу и на лету. Трудно представить человека, который просто сидит и думает. Впрочем, для размышлений есть удобная игрушка — сигареты. После ухода художника требовалось кое-что обдумать, но они оба не курили, и в кабинете следователя не разбежишься. Рябинин полез в шкаф за спрятанной банкой кофе, отставленной от дела месяца три назад. С чаем беседуется, с кофе размышляется.
Пили они молча. Майор знал, что Рябинин слывет за тугодума, иногда и за дурачка слывет. Вид рассеянный, сказанное ему понимает не сразу, читает долго, чуть ли не по складам… Мало кто замечал, что в результате следователь получает информации больше, чем другие; что там больше — видел то, что многим было вообще невдомек.
— По-моему, этот Викентий своими успехами у женщин красуется, — раздраженно сказал майор.
— А чего не красоваться? Сексуальность ныне в моде. Я смотрел по телевизору эстрадный концерт… Ведущая то и дело сообщала публике, кто из артистов ее возбуждает.
Разговор о художнике следователь не продолжил. Леденцов знал, что Рябинин размышляет о трупе журналистки, лежащем в морге, поэтому доложил почти официально:
— Сергей Георгиевич, все объекты под наблюдением. Один оперативник работает в ее редакции, второй проверяет друзей и знакомых, целая бригада отрабатывает дом и микрорайон…
— А пуля?
— К сожалению, нигде не значится.
— Боря, меня сейчас скорее интересует не кто, а за что?
— Ну, поводов бывает много…
— Нет, только два: деньги и ревность.
— А зависть, ссора, неприязнь?..
— Она была посредственной журналисткой, завидовать было нечему. А что за ссора — пьяная? И какой должна быть неприязнь, чтобы убить человека?
Они налили по второй чашке. Рябинин знал, что после этой, второй, начнется изжога, но пил. Ему казалось, что кофеин, возбуждая нервную систему, одновременно притупляет остроту переживаний, как бы смазывая проблему.
— Деньги и ревность… И заметь, что в этом деле присутствуют и деньги — пять миллионов, — и ревность. Ведь наверняка кто-то из девиц ревновал художника.
— Мы опять вернулись к художнику.
— Вернее, к одной из его любовниц.
— Сергей Георгиевич, но далеко не каждая женщина возьмется за оружие.
— Не каждая, — согласился Рябинин. И не только потому, что женщина слабее. Общественное мнение может простить мужчину, но никогда не простит женщину. В семнадцатом — восемнадцатом веках наказание разнилось: если женщину, убившую мужа, закапывали по шею в землю, то мужчину за аналогичное преступление лишь секли кнутом. И только Петр I демократически их уравнял: и тому и другому отсекали головы.
— Не каждая, — еще раз подтвердил Рябинин. — Боря, давай-ка ее вычислим. Это женщина независимая, самостоятельная, с металлическим характером…
— У банкирши характер крутой.
— Женщина, способная на агрессию…
— Банкирша врага порвет, как бобик грелку.
— Женщина богатая, имеющая возможность нанять киллера…
— У банкирши денег — черту на печку не перетаскать.
— Женщина, которая общалась с художником…
— Банкирша перед ним в нитку вытягивалась.
— Тогда, Боря, считай, что преступление мы раскрыли.
Без стука, с каким-то неясным звоном, словно у него на боку висела сабля, вошел капитан Оладько. По его деловитой устремленности Леденцов определил, что есть новости.
— Что принес?
— Оперативную запись разговора, товарищ майор.
— Художника?
— Нет, банкирши и Дельфина.
— Давай, крути.
Оладько достал из сумки магнитофончик и дискетку, не которую оперативную запись он уже перевел. Сперва молчало, потом скрипело, потом шипело… Капитану эти звуки доставляли явное удовольствие. Леденцов сдерживал нетерпение. А Рябинин думал, что разговор, который прорвется сквозь шумы, может их четкую версию превратить в диалог двух юмористов.
Наконец…
«— Господин Лжицын, вы обманули банк…
— Зачем бросаться такими словами?
— Земля, которую вы предоставили в обеспечение кредита, уже давно вами продана фирме «Северный курорт».
— Там вышла некоторая путаница…
— Не путаница, а вы предоставили в банк фальшивые документы. Кредит ничем не обеспечен.