— Успокойтесь, мадам, успокойтесь.
— Я требую немедленного возвращения денег!
— Мадам Ледней, художнику об этом сообщили?
— Пока нет.
— Подумайте о нем. Сможет ли он после вашей информации творить?
— Но тогда обеспечьте кредит! Не могу же я пять миллионов отпустить в свободное плавание.
— Хозяйка коммерческого банка все может.
— Господин Лжицын! В таком случае…
— Все, кончай базар! Я сейчас приеду и эту тему закроем».
— Давно записано? — спросил Леденцов.
— Часа полтора назад.
Майор вскочил. Рябинин уже одевался. Они знали, как мафиози закрывают «темы». Оладько тоже было вознамерился ехать с ними в банк, но Леденцов напомнил:
— Капитан, загородный дом Лжицына без присмотра?
— Намек понят.
Гражданку Ледней Рябинин намеревался вызвать в прокуратуру, но уж если подвернулась возможность допросить ее на рабочем месте… И заодно проверить версию: это лучше сделать внезапно, без вызова повесткой к следователю.
К коммерческим банкам Рябинин испытывал не то чтобы неприязнь, а угрюмую настороженность. Работники сдержанны, осторожны, молчаливы. Раньше самыми скрытными людьми были сотрудники КГБ, теперь — банкиры. Даже скрывают размер своей зарплаты. Видимо, стыдно получать больше рабочего у станка или шахтера под землей.
— Боря, может быть, зря не захватили Оладько?
— При мне оружие.
И то: к даме ехали. Майор знал каратэ и всякие джиу-джитсы. У банкирши наверняка квадратные охранники, способные не только ее защитить, но и выполнить любое поручение, в том числе и киллерское. Может быть, это от профессии, но Рябинину казалось, что молодежь ищет себе применение только в двух областях — криминальной и антикриминальной. Либо уголовники и мафиози, либо охранники и милиция. Ну, есть и студенты.
Майор вел машину, как на скрипке играл: молча и виртуозно. Притормозил, чтобы слово молвить:
— Сергей, а я не верю.
— Во что?
— В убийство из ревности.
— Как говорят блатные: понты колотишь? Работаешь столько лет и не веришь, — удивился Рябинин.
— Убивали, но в ссоре, спьяну, в горячке, из-за имущества… Но чтобы так продуманно из-за одной ревности…
— Боря, а ты помнишь дело Бобылева?
— Да, он жил и с женой, и с падчерицей, которую задушил.
— Он жил еще с десятком женщин и всех обокрал по-крупному. Интересно другое: почти все женщины приезжали к нему в колонию с передачами и любовью. В том числе и мать задушенной. Нет, Боря, Фрейд прав.
— При чем тут Фрейд?
— Он секс придумал.
Они приехали. Старинное замкоподобное здание подходило для банка — за толстыми стенами деньги будут целее. Но у входа переминалась небольшая молчаливая толпа. Выпрыгнув из машины, Леденцов опросил у мужичка в майке и в зимней шапке:
— Что за базар?
— Ментов понаехало. Вот на труп бомжа не дозовешься…
— А здесь чей труп?
— Директоршу банка грохнули.
Рябинин побежал за майором…
Уже потом, успокоившись, Рябинин удивился самому себе. В первые минуты его поразило не убийство, не смерть банкирши, не гибель женщины, которой они отвели роль киллера… Вход в банк, четыре ступеньки, площадка перед дверью…
Поразило, как лежит банкирша. Лицом вниз, голова на площадке, тело на ступеньках. Точно так же, как лежала журналистка. Будто шла, споткнулась и упала. Только ее тонкий белый плащик наполовину взмок от крови.
Возле трупа суетились какие-то люди. Следователь знакомый, судмедэксперт… Рябинин глянул на часы — семь. Значит, приехала дежурная следственная бригада. Леденцов, разогнав толпу, носился по банку.
Рябинин подошел к судмедэксперту.
— Евгений Рувимович, что?
— Полная аналогия с журналисткой: два выстрела в спину. Видимо, пистолетные.
— Пули?
— Обе в теле.
— Смерть…
— Мгновенная, задето сердце…
Рябинин глянул на труп. Мраморная женщина: белые туфли, белый плащ и белое обескровленное лицо. Иногда ему казалось, что убийства совершают не люди. Даже животные в стаях не убивают друг друга, даже волки не грызут своих… Человек и стал человеком, когда усвоил запрет «не убий». А этот, который застрелил двоих, еще запрета не усвоил?
Рябинин вдруг спохватился: ведь он спешит… Единственный, кто мог что-то объяснить, это охранник. Во время покушения он стоял за стеклянной дверью. Молодой парень был подавлен, видимо, считая себя как-то виноватым.