— Разумеется, — согласился он, не спрашивая куда.
Оказалось, всего три квартала. Он помог старушке загрузить «рыбий пузырь», выгрузить и не взял денег. Машина спокойно поехала дальше, повернув с шумных улиц и загазованных перекрестков.
— Вас, конечно, звать Кариной?
— Нет, Ангелиной.
— А меня еще проще: Эдуард. Ангелина, если не секрет, чем занимаетесь?
— Работаю в ночном клубе «Эрос».
— Стриптизершей?
— Нет, хотя у нас и женский стриптиз, и мужской.
— Смотрите?
— Что? — смутилась она.
— Мужской стриптиз.
— Я отвечаю за салаты и свежую выпечку.
— Правильно, свежая выпечка полезнее стриптиза.
Он свернул на тихую улицу без автобусов и без троллейбусов. Небо прикрывали тополи, сцепившись ветками высоко и густо. Меж стволов оседал теплый полумрак. Почти неслышный шум мотора и плавный ход слились в монотонное колыхание, словно машину покачивали нежные руки.
— Эдуард, вы предприниматель?
— Нет, но сейчас мне хочется что-нибудь предпринять.
— О, меня укачивает…
Художник покосился на свою пассажирку. Он не мог понять, за счет чего девушка спортивного стиля выглядит так женственно. Из-за соломенной шляпки, которая светлее ее загорелого лица; из-за сережек-жемчужин, казавшихся белоснежными на фоне смуглой шеи… Или из-за груди без лифчика, нежневшей сквозь растянутую ткань майки? Французы говорят «ищи женщину»… Но женщину найти просто — труднее отыскать в ней прекрасное.
— Ангелина, ваши планы на вечер?
— Не знаю… Планы… Какие планы?
Он хотел разглядеть цвет ее глаз, но их затянула поволока. Девушке стало трудно дышать. Грудь поднималась и опадала с такой силой, что, казалось, нежные полушарии от этой энергии затвердеют и скатятся под ноги.
— Ангелина, я спросил про планы сексуальные.
— Ох… Со мной что-то происходит. — Она обессиленно положила голову ему на плечо.
— Сейчас выясним, что происходит, — заверил художник.
Он крутанул руль и загнал машину в кустарник за гаражи. В темь листвы и в глушь тишины. Задернув шторку, он опустил сиденье пассажирки и закатал ее майку до самой шеи: груди оказались незагорелыми, молочно-белыми, как жемчуга в ушах. Он хотел снять и юбку, но она была так коротка, что процессу любви не помешала…
Чем дольше живешь, тем больше находишь в жизни парадоксов. Все свои сознательные годы Рябинин стремился профессионально и морально совершенствоваться: следил за политикой и наукой, читал книги и ходил в музеи. Интеллекта, так сказать, прибывало. И ему казалось, что вослед за интеллектом обязано прибывать и здоровье. Но, похоже, эта формула не срабатывала. Интеллекта прибывало, а в груди стало ныть; точнее, появилась загрудинная боль, ёкающая, как тайный нарыв. Разум и здоровье шли разными путями.
В загрудье ёкнуло от удара в дверь с той стороны. Ногой. Это мог сделать либо бандит, либо милиционер. Сделал милиционер, капитан Оладько, ведший за руку девицу, словно ребенка в детский сад.
— Сергей Георгиевич, дежурный к вам направил.
— Почему ко мне?
— Без бюрократии, ваша подследственность…
— Откуда девушка?
— Сидела в кустах за гаражами.
— На чем сидела?
— На почве.
В такой короткой юбочке? С такими испуганными глазами? С такими мокрыми щеками? Если бы ограбили, то ею занялась бы милиция. Значит… Капитан опередил:
— Есть подозрения, что ее изнасиловали и выбросили из машины.
— Надо сперва к врачу.
— В травмпункте были, повреждений нет.
И Оладько двинулся к двери. Рябинин удивился:
— А к гинекологу? А искать машину?
— Сергей Георгиевич, пока вы с ней разбираетесь, я в пару мест заскочу…
Он ушел: длинный, худой, выгоревший, напоминавший ископаемую кость допотопного животного. В кабинете осталась ненарушаемая тишина. За многолетие следственной работы Рябинин научился по внешнему виду потерпевшего определять, от какого преступления тот пострадал. Обворованный зол, смотрит агрессивно, ругает милицию, требует… Изнасилованные тихи, подавлены, в одежде непременный беспорядок…
— Ваше имя? — спросил Рябинин.
— Зачем?
— Здесь прокуратура, — напомнил он.
— А вы имеете право ни с того, ни с сего взять человека с улицы и допросить?
— Не имею, — согласился следователь.
— Почему же меня забрали?
— Вы сидели за гаражами на почве… на голой.
— Какой закон это запрещает?
Рябинин усмехнулся. Он знал силу своей усмешки. Не мистическая, не угрожающая и не презрительная. Усмешка насмешливая. Тогда его губы, щеки, взгляд и даже очки задевали человека какой-то сокровенной правдой. И человек…