Кронин, поднявшийся наконец на ноги, тоже понял, что Миша умер, — он тяжело встал на ноги и произнес пораженно:
— Миша… Эдуард Георгиевич… Как же вы его…
Эдик замолчал наконец. Он приподнялся, поглядел на лежавшего ничком Мишу, на Кронина, на Веру и на еще не пришедшего в себя Фила и сказал:
— Что? Что это было со мной?
Тело переложили на диван, компьютер водрузили на прежнее место, но он не работал, включился только монитор, ничего, конечно, не показывая, и никто не знал, сохранилась ли хоть какая-то информация на жестком диске. Стол пришлось сдвинуть в угол, потому что одна из ножек обломилась, а появившиеся на стенах потеки чего-то черного и похожего на ваксу, смыть оказалось невозможно — чего только Вера не испробовала, пока мужчины возились с Мишей, пытаясь привести его в чувство, хотя и понимали, что оживить мертвого — безнадежная задача, даже если знаешь не только закон сохранения энергии, но и другие законы большого мира.
Николай Евгеньевич, сидя в коляске (ездить она не могла, с правого колеса слетела шина, а левое описывало восьмерку), помогал Эдику и Филу, давая им полезные, по его мнению, и нелепые, по мнению Фила, советы.
— Нет, — сказал наконец Эдик, — бесполезно.
— Что же теперь делать? — спросил Фил. — Надо, наверно, в милицию сообщить? И в «Скорую». Мертвый человек в доме…
— Нет, — твердо сказал Кронин. — Придет Гущин, он обещал вернуться, — пусть решает, как поступить с телом.
— Николай Евгеньевич, — сказала Вера, бросив на пол грязную тряпку, — не оттирается эта гадость. Будто въелась.
— Естественно, — брезгливо отозвался Кронин, — именно въелась. В структуру материала. Если сделать химический анализ…
Он запнулся. Все смотрели на него, и Кронин продолжил:
— Я знаю, о чем мы думаем… Еще не можем… Никто из нас. Я уж не говорю об остальных. Не можем жить в мире, который… Не знаю… Может, в конечном счете он для нас и предназначен. Но сейчас — нет. Мы просто не понимаем, как в нем жить. И можно ли жить вообще. То, что мы называем жизнью, разумом, там — как плесень, вот эта, на стене, которая не оттирается.
— Там? Здесь? — сказал Фил. — Нет там и нет здесь…
— Ради Бога, Филипп Викторович, — поднял руки Кронин, — только не говорите мне о единстве мира и о том, что мы сами, как существа, к большому миру принадлежащие, просто не осознаем своего бесконечномерного существования. Я прекрасно это понимаю. Но разум мой здесь, в этой голове, которая лопается от боли, и в этом трехмерии. Разум мой здесь, а какой я на самом деле, знаю не я, а то существо, ничтожной частью которого является это мое материальное тело. Или Миша — его нет, и он есть, и какая-то его часть продолжает существовать в нашем мире. Может, эта чернота на стенах — часть Миши? Может, смывая ее, мы уничтожаем какую-то его естественную сущность?
— Ну, это слишком… — начал Эдик.
— Да? Вы уверены, Эдуард Георгиевич?
— Нет, — подумав, сказал Эдик. — Ни в чем я сейчас не уверен.
— Даже в том, — добавил Фил, — что, поставив стол в угол, мы не нарушили какого-то равновесия в общем мироздании. Мы переставили стол, и это вызвало взрыв в какой-нибудь Галактике…
— Это слишком! — повторил Эдик, но в голосе его не ощущалось уверенности.
— Слишком? — поднял брови Кронин. — Вы сами…
Он перевел взгляд на покрытое простыней тело.
— Да, наверно, вы правы, — пробормотал Эдик.
— Кстати, — заметил Кронин, — перед тем как это началось, на столе лежал нож. Тот самый. Где он? Не вижу.
Ножа не было. Впрочем, искали его без особого желания — заглянули под диван, посмотрели на книжных полках, даже в кухне пошарили по ящикам и шкафчикам — все ножи были на месте, кроме того, нового.
— Кто его знает, — обреченно сказал Фил, когда, бросив поиски, они не стали возвращаться в гостиную, а разместились у кухонного стола. Коляску Эдик предложил перенести на руках, но Николай Евгеньвич воспротивился и доковылял до кухни на своих двоих, опираясь на руку Фила. На кухне было спокойнее, хотя и здесь кое-что изменилось — кафель над плитой из белого стал грязно-зеленым, двери стенного шкафчика не закрывались, у всех стульев почему-то исчезли спинки, а газ не зажигался — то ли возникли перебои в системе, то ли забило трубу. А может, газа в этой квартире и вовсе никогда не было — такая мысль появилась у Фила, когда он садился на ставшее неустойчивым сиденье, похожее на табурет: там, где была спинка, теперь торчали два штырька, аккуратно обрезанные и даже закрашенные зеленой краской. «Может, — подумал Фил, — это трехмерие вовсе не то, в котором мы жили прежде». В бесконечномерном мире трехмерий может быть тоже бесконечное количество. И Филиппов Грунских. И тогда есть мир, где Лиза не умирала, и где они поженились. Может, он как раз в таком мире и очутился, и сейчас откроется дверь, на пороге возникнет она… Глупо, Вселенная не так проста, чтобы повторять с малыми вариациями одни и те же материальные подсистемы.