Их окружили.
Когда с обеих сторон по турме ударили первые рогатки, Сабин почувствовал необъяснимое облегчение: перед ними были не Потерянные Мертвецы, а люди, живые люди, с которыми можно было сражаться и которых можно было убивать.
Раздался крик, но это был звериный, а не человеческий крик. Пращники целились низко, в ноги лошадей; Сабин понял, что они пришли не убивать, а брать пленных.
«Атилий!» — взревел Сабин, указывая мечом на север, туда, откуда они пришли. «Наш единственный шанс — прорваться сквозь них вместе».
Атилий крикнул своим людям, чтобы те развернулись; турма изо всех сил пыталась выстроиться в шеренгу под градом выстрелов, хлещущих с обеих сторон. Пять лошадей уже лежали на земле, корчась в агонии от раздробленных костей, их спешившиеся всадники, крича, пытались вскарабкаться на ноги позади одного из своих товарищей. Ещё две лошади, бьясь, упали на землю, отбросив одного из всадников, но раздавив другого; он лежал неподвижно, с неестественно вывернутой головой. Сбитый с ног воин шатаясь поднялся на ноги, но был отброшен назад с пронзительным воем, размахивая руками, выгнувшись дугой на подогнувшихся коленях, и рухнул на землю с размозженной дырой на месте носа.
Сабин погнал своего коня вперёд. «За мной!» Рискуя ехать по неровной местности, он пустил коня в галоп; уцелевшие воины последовали за ним, обнажая кавалерийские спаты, готовые прорубить себе путь сквозь своих мучителей, которые теперь были менее чем в пятидесяти шагах.
Еще один град выстрелов из рогаток пронесся по их рядам, сбив шесть лошадей, головой вперед, их морды врезались в траву, а их расколотые
Передние ноги подгибались; всадники кричали товарищам, чтобы те не оставляли их. Но мольбы их были тщетны.
Выстрел просвистел мимо колена Сабина; пращники всё ещё целились низко. Он ударил пятками и сильно ударил плашмя клинком по крупу своего коня; зверь помчался галопом. Пращники развернулись и бросились бежать. Сердце Сабина забилось, окрылённое надеждой. Но в тот миг, когда он подумал, что они вот-вот загонят нападавших, из-под земли вырвался новый ужас: двойная шеренга копейщиков, до сих пор скрытых, поднялась на колени, стоя на одной ноге; каждый держал длинное копьё с ясеневым древком для охоты на кабана, торец которого воткнулся в дёрн, а листовидные железные наконечники были направлены в грудь коней.
Не успев среагировать, турма врезалась в колючую изгородь из отточенного железа. Клинки врезались в тугие лошадиные мышцы, с хрустом проламывали кости и прорывались в полости, где находились жизненно важные органы. Кровь, под давлением огромных сердец, работающих на пределе, хлынула из ужасных ран в грудях зверей, когда они пронзали друг друга, и их инерция вдавливалась в наконечники копий, пока они, дрожа и сгибаясь, не остановились на железных перекладинах у основания.
Сабина швырнуло на шею коня, его шлем с красным плюмажем покатился по вражеским рядам. Мгновение спустя его отбросило назад, когда поражённое животное встало на дыбы, визжа от боли, вырвав вонзившееся копьё из рук забрызганного кровью воина и проломив череп стоявшему рядом с ним человеку, пока зверь извивался в муках.
Приземлившись на спину с хрустом, опустошившим легкие, Сабинус успел лишь успеть перекатиться на бок, когда умирающая лошадь рухнула на круп, а затем повалилась назад, ее ноги слабо дрыгались в воздухе, словно она пыталась бежать в последний галоп.
Сабин поднялся на колени, жадно хватая ртом воздух, и почувствовал, как треснула голова; перед глазами промелькнул белый свет. Теряя сознание, он осознал горькую иронию того, что попал в ловушку, устроенную шпионом, выдававшим себя за римлянина по имени «Алиен».
Именно крик привёл Сабина в сознание: крик страха, а не боли. Он открыл глаза, но увидел лишь толстые стебли жёсткой травы; он лежал на животе, руки были сцеплены за спиной. Голова пульсировала. Крик оборвался, и он услышал тихое пение.
Пытаясь успокоиться, он почувствовал, как его желудок сначала сжался, а затем сжался в конвульсиях.
Струя жидкой рвоты брызнула на траву; ее кислый вкус остался у него во рту.
Язык и его зловоние, вытекавшие из ноздрей, снова вывернули ему внутренности, заставив снова потянуться.
Дыша часто и поверхностно, он перевернулся на спину, выплевывая остатки зловонной жидкости. Туман рассеялся, и солнце садилось.
Он поднял голову; он был внутри хенджа. Вокруг двигались размытые фигуры. Крик возобновился, заглушая песнопение. Одна из фигур подняла руку, замерла, а затем с силой опустила её; крик резко оборвался, сменившись долгим хриплым бульканьем, а затем наступила тишина.