Мессалина стояла рядом с ним в передней части императорской ложи, держа голову
высоко и обнимала своих двоих детей, Британика и Клавдию Октавию, купающихся в отражении славы мужа, который был объектом насмешек и мишенью для бесчисленных шуток, когда она вышла за него замуж.
Но теперь народ Рима возлюбил своего императора за его дар — Светские игры, которые в течение последних десяти дней праздновались с пышностью.
Сегодня должен был быть кульминационный момент праздника, и они с дикой яростью приветствовали Клавдия, когда он бросил платок и первый из сотни облитых смолой пленников, прикованных цепями к кольям вокруг трассы, вспыхнул.
Группа мужчин с факелами носилась по цирку и поджигала воющих жертв одну за другой под одобрительные крики всех, кто наблюдал.
Черный дым столбами поднимался от пламени и, разносимый ветром, обволакивал толпу, принося едкий запах горящей смолы и горящей плоти в ноздри обезумевших зрителей, которые смаковали каждый вопль и корч агонизирующих человеческих факелов. Как только последний факел был зажжен, и его кожа начала сморщиваться и покрываться волдырями, факелоносцы покинули цирк через большие ворота в северной части, минуя стадо грязных, осужденных на смерть. Выброшенные на песчаную дорожку, где им вскоре предстояло пропитаться кровью, несчастные мужчины – и несколько женщин, присутствовавших там, чтобы добавить остроты происходящему, – широко раскрытыми от ужаса глазами оглядывались на открывшуюся им картину. По обе стороны от спины , низкого барьера, идущего по центру трассы, вокруг которой в дни гонок мчались колесницы, на цепях провисали пылающие каркасы человеческих факелов, в некоторых из них еще теплилась жизнь, а зеваки насмехались над их страданиями.
Вытесненные еще дальше на пути ударами кнутов своих возниц, пленники вопили, неслышимые сквозь грохот, обращаясь к своим разрозненным богам с мольбами спасти их от участи худшей, чем сожжение: быть разорванными на куски и съеденными на их глазах зверями, истощенными голодом до безумия, на потеху жителям Рима.
С прощальным хлестанием кнутов возницы отступили к воротам, и шум начал стихать. Устав от вступительного акта зрелища, которое теперь ничем не отличалось от других, кроме изредка содрогающихся конвульсий, толпа с интересом разглядывала сбившихся в кучу заключённых. Их было много, не меньше сотни, и знающие зрители – а их было большинство – понимали, что это значит: множество зверей. В Большом цирке царило ожидание.
«Я д-думаю, толпа довольна, моя д-дорогая», — заметил Клавдий, усаживаясь в свое мягкое кресло.
Мессалина села рядом с ним. «Это была твоя оригинальная идея – удивить их, поджечь пленников. Уверена, все думали, что их забьют насмерть. Ты такой умный, дорогой Клавдий».
Клавдий дёрнулся и взял жену за руку. «Мы должны развлекать их, если хотим сохранить их любовь».
Веспасиан сидел позади императорской четы, между Луцием Вителлием и Флавией, которая невольно оглядывала толпу у императорской ложи, чтобы понять, кто на неё смотрит. За ними сидел невысокий человек с бледным лицом и сгорбленной спиной, которого Веспасиан знал в лицо как собутыльника и подхалима Клавдия.
«У императора настоящий талант устраивать приятные зрелища», — заметил Вителлий Веспасиану достаточно громко, чтобы Клавдий мог его услышать.
«У него талант ко многому, консул», — ответил Веспасиан, подыгрывая Вителлию, — «и правосудие — один из них, как мы видели сегодня утром».
«Воистину, позволить Азиатику покончить жизнь самоубийством и сохранить его имущество было поступком мудрого и справедливого правителя».
Веспасиан заметил, как Мессалина напряглась, но затем рёв толпы привлёк его внимание к воротам, через которые вкатывали дюжину телег, каждая из которых несла большой деревянный ящик. Среди заключённых произошёл переполох, когда из ящиков донесся гортанный медвежий рёв, и толпа начала рассеиваться, когда естественный человеческий инстинкт – отгородиться от угрозы как можно большим количеством людей – взял верх. Заключённые разбежались по обе стороны спины, укрывшись у всё ещё горящих факелов в надежде, что пламя защитит их.
Из-за ящиков вытащили веревки, двери открылись, и оттуда высунулись морды двенадцати рычащих медведей.
«Это их всех раскололо», — воскликнул Клавдий, потирая руки.
Горбун причмокнул губами в предвкушении. «Я восхищаюсь силой медведя».