Но ветер стал крепчать, и погода резко поменялась. Чем дальше мы продвигались, тем ближе и ближе береговой лёд подбирался к середине. Мысль о том, что я – настоящий морской волк, быстро улетучилась, и внутри неприятно скрёбся страх. Что мы будем делать, если река встанет? Что будет, если в темноте проскочим пункт назначения?
Тайга качалась и царапала небо верхушками елей. Наши лица и руки заледенели. Мотор не справлялся. Я сел на вёсла, но те отяжелели и с трудом погружались в ледяную жижу. Лина взяла руль. Она была измученная и замёрзшая, но тоже работала изо всех сил. Лодка двигалась вперёд всё медленнее и медленнее и наконец остановилась совсем. Я бросил вёсла, уронил голову на руки, чувствуя, что Лина неотрывно смотрит на меня.
Что я тут делаю? На реке, посреди тайги. Мотор сдох, и косой сыпучий снег лупит по заиндевевшему комбинезону жёсткой крупой. Пальцы распухли, кожа на них ободрана. Зачем я здесь? Я должен сейчас сидеть где-нибудь в маленькой кофейне, в самом центре Мюнхена, в двух минутах ходьбы от главной площади Мариенплац, и слушать, как шуршат осенние листья.
Я поднял голову, а Лина неожиданно легко улыбнулась, подбадривая меня. «Дальше только пешком?» – услышал я её голос и почувствовал неожиданный прилив сил. А ещё – благодарность к этой девушке, которая поехала со мной на край света, не задавая никаких вопросов.
К этой девушке? Да нет, к «искусственной девушке». Будь начеку. Возможно, в этой поездке у неё есть личный интерес. Что я вообще знаю про её мотивацию?
Лодка вдруг дрогнула. Река передумала сдаваться, собрала последние силы и двинулась снова. Где-то час спустя мы увидели одинокий огонёк на берегу. Я выстрелил сигнальной ракетой и, увидев, что по льду к нам приближается кто-то с фонариком, вырубился.
Очнулся я от того, что всё тело болело и ныло. В голове висела туманом какая-то муть. Приподнявшись на локте, я увидел чёрный квадрат окна с тревожной неизвестностью в глубине. Перед окном стоял большой голый стол из неполированного дерева, а над ним покачивался васильковый абажур. Аляпистые коврики на полу тесно прижимались друг к другу. Сам я лежал на тёплом низком выступе от печи. Рядом на кресле кто-то спал, свернувшись калачиком. Лина.
Спала она поверхностным неглубоким сном, как будто какая-то часть её была настороже, чтобы в любой момент проснуться. Веки подрагивали, щёки впали, черты лица заострились. Она сильно похудела, так, что на тонком запястье выступала венка, и было видно, как бьётся пульс.
Потом я услышал шаги. Кто-то остановился у дверей и, стараясь делать всё бесшумно, открыл её.
– Ну, ожил. Спаси Христос. Жалуйте к нам!
Ко мне подошла пожилая женщина и довольно улыбнулась.
– Я же говорю ей, да належал на сыром, вот яму худо и зделалось, – добавила она, разглядывая меня с ног до головы.
И тут вдруг мне вспомнилось всё непоправимое и страшное, что случилось.
Лина встрепенулась. Смотрит, как будто в первый раз увидела. Подбородок дрогнул. Сейчас заплачет. Ну, давай. Никогда не видел, как ты плачешь. Сдержалась. Как ты себя чувствуешь. Две недели без сознания. Две недели. Кашель. Жесть. Чуть голова не оторвалась. Мне не особо хочется это пить. Кашель. Запах горькой травы. Теплынь. Мысли сталкиваются и наплывают одна на другую. Попробую-ка я встать.
– А ты усё, усё, – хозяйка подталкивала Лину в спину. – Спать, спать. Прядумала. Погляди-ка на себе – в гроб краше кладут, – она говорила ровно, певуче, монотонно, как будто молитву читала. И Лина почему-то слушалась её.
Я не могу этого объяснить точнее, но между ними, я чувствовал, существует удивительное согласие, понимание, а мне, наоборот, всё вокруг казалось чужим и убогим.
Женщина проводила Лину в маленькую комнату за печкой, уложила, укрыла лоскутным одеялом, подоткнула спинку, как ребёнку. Ну, бабушка-бабушкой. Обернулась, покачивая головой, причитая что-то совсем не разборчивое себе под нос.
– Можа ись хочешь, так не стой, садись, – махнула рукой к столу. – Рушник там ляжит, возьми сам. Ангел вам на трапезу!
На столе появилась уха, пельмени, хлеб. Пельмени оказались с налимом, а хлеб у хозяйки был вкусный, плотный, тяжёлый.
– У мене паштота глаза худа видеть стали. Но я сама усё делаю, нихто мене ня памагает.
Эта речь вызвала у меня улыбку, а хозяйка продолжала: