– Я вот привыкши быти тутока, жить и говорить по-тутошнему. Кто к мене заязжали – смяютца.
– Витя Холмогоров. Знаете такого? Может, бывал у вас, здесь.
– Можа, бывал, а можа, не. Люди здесь бывают. Геологи – хароши люди, давяча были, рыбаки, походники опять-таки ж. Все имяна разве упомнишь? Вот раньше-то, раньше-редко здесь люди встрячались. Дароги нет, – приглушённо ворковала она.
Ходит она степенно. Два платка, один белый, а поверх цветной. Ситцевое платье и серая шаль на плечах. Лицо морщинистое, но наивное, как у ребёнка, а в глазах глубоко спрятана хитринка. Кто она? Случайный человек? Придуривается? Был здесь Холмогоров?
– Дак, ты не слушаешь меня.
– Слушаю.
– Что ж так-то? Девочка уся замучанная, жалицца мене. Выходила тебя, а ты в сторону её не смотришь.
– Вы не переживайте за неё так. Она сама всё знает, всё умеет и не болеет никогда.
– Ты, мил друг, умный очянь, но дурак. Хвороба-то настоящая. Не видишь, чо ли? И не стыдно тебе, статуй такой, – монотонно, не возмущаясь, не повышая голоса, наставляла хозяйка.
– Статуй? – усмехнулся я. – Я-то как раз человек.
– Чялавееек, это у тябя только видимость такая, – продолжала она. – Пятух ты ощипанный. Существо о двух ногах без перьев.
Меня бросило в жар. Это не могло быть просто совпадение! Холмогоров был здесь, теперь я это точно знал. Возможно, оставил здесь материалы, которые все ищут.
– Она – чяловек. Да. А ты коровьей ляпёшкой к падошве прилип.
А кто сказал, что Лина – искусственная личность? Юдин сказал. Юдин. А я поверил. Я, Гриша Фомин. Я, который каждую фразу, обращённую ко мне, рассматривает с позиции: для чего мне это сказали? Надо отмотать всё назад. Что-то было, что-то меня смутило тогда в разговоре с Юдиным. Точно. Это моё «я уеду». В тот момент его взгляд стал такой, как будто я перестал представлять для него опасность. Юдин.
– Он мог сфабриковать материалы на Лину, чтобы я с одной стороны поверил в самоубийство Соболева, мол, накрыло его раскаяние, – медленно соображал я, – а с другой – чтобы испугался, сбежал и не искал правды. Аян сбежал…, – тут я понял, что говорю вслух.
– Ну, палюлюкали с тобой, и слава Господи, – говорила хозяйка, собирая со стола.
В ту ночь я долго не мог уснуть; в голове крутились разные мысли. Я думал, что люди с точки зрения биологии не так сильно уж отличаются друг от друга. Но каждая личность – это ещё и своеобразный рассказ-биография, состоящий из наших впечатлений, мыслей, действий, чувств и опыта. Он разворачивается в нас во времени непрерывно и делает каждого уникальным. Если Лина – искусственная личность, то её рассказ-биография имеет точку разрыва. Её создали сразу взрослой, она не владеет историей своей жизни до 25 лет, она её просто знает. Рано или поздно её взрослый, живой, реальный, осмысленный мир столкнётся с непрожитым, искусственным, детским опытом. «И как эта информация мне поможет?» – засыпая, думал я и услышал, что она тихонько встаёт.
Шлёпая босыми ногами, Лина подошла, постояла минуты две, глядя на меня, и, удостоверившись, что я сплю, вышла из комнаты. Зашуршал комбинезон, и скрипнула входная дверь. Какое-то время я лежал, не шевелясь – ждал, когда сердце перестанет колотиться. Потом встал, прошёл в сенцы и приложил ухо к двери. Сначала было тихо, а потом я услышал странный сдавленный звук – всхлип, как будто кого-то придушили.
Хрум-хрум, хрустит снег, правая-левая. Всё. Тихо. Открываю дверь. Никого. Только холодный монохромный мир: заброшенные дома, вросшие в землю, река ощетинилась торосами, и за ней – поросшие лесом спины гор.
В тот раз я не решился пойти за ней.
Жизнь в тайге имеет не только свою интонацию, но и свой ритм. Наша хозяйка рано утром ещё в темноте поднималась и всегда находила себе работу, ну и мне заодно.
Каждый день она отправляла меня в сарай за дровами, где вместе с деревянными чурками лежали ржавые плоскогубцы, садовые инструменты, выцветшие тряпки, корзинки-лукошки и было полно старых газет для розжига. Дрова я складывал под ленивку, как хозяйка называла скамейку у печи, а газеты – в деревянный ящик рядом. «Умаесся на пашни-та, приходишь и атдыхаешь», – говорила она.
Ещё женщина вручила мне маленький перочинный ножик и показала, как скоблить им обеденный стол. На мои возражения, что, мол, куплю я ей скатерть, хозяйка только уронила: «Тунеядная блажь» и упрямо указала на стол.
Я был вечно погружён в себя. В памяти то и дело всплывали непрошенные воспоминания, незначительные мелочи, обрывки фраз, которые бросали меня из одной крайности в другую.