Я скоблил стол и думал, что у Лины хорошая память. Сколько стихов она знает! И как легко она жонглирует цитатами из классики. Сейчас, когда люди больше не пишут и не читают, а обмениваются картинками, это выглядит диковато. С другой стороны, может, так и должно быть? В конце концов, она – филолог.
Я топил баню и вспоминал, что она реагирует быстрее меня и всегда на несколько шагов впереди. Как-то в открытом море у нас перевернулся гидроцикл. Пока я искал глазами берег и оценивал, доберёмся ли мы туда вплавь, она быстро нашла на задней части корпуса специальную наклейку, прочитала инструкцию, и мы вернули скутер в нормальное положение.
Я чистил снег и думал, что сейчас люди доказывают свою точку зрения, опираясь на своё же личное мнение, а у Лины системный, практичный ум. В любом споре, хоть в аудитории, хоть на кухне, она сначала точно воспроизводит аргументы собеседника, и только потом соглашается или опровергает их, опираясь на факты. Принцип этот берёт начало ещё со средневекового богословского диспута, а в наше время, когда люди не умеют слушать друг друга, он вызывает либо истерику, либо агрессию.
Выполняя поручения нашей неутомимой хозяйки, я ещё методично, метр за метром обыскивал дом, но надежда найти что-то таяла ото дня ко дню.
Лина медленно поправлялась. Большую часть дня она – лежала лицом к стене, а когда вставала, мы вели какие-то мелкие, совершенно незначительные разговоры. Она больше не смеялась и даже не улыбалась. Временами на меня что-то накатывало, я хотел подойти к ней, обнять, но не мог. Не мог. Мысль о том, что я не знаю, кто передо мной – живой человек или искусственная личность – преследовала меня, как бред. Всё время давило на психику какое-то паскудное внутреннее напряжение, от которого я никак не мог избавиться.
Ночами я продолжал размышлять. Мозг человека не хранит событие целиком. Когда мы обращаемся к памяти, мы собираем событие заново, и потому помним всегда по-разному. Додумываем что-то, чего и вовсе не было, а то, что было – теряем. Искусственные личности лишены этого недостатка. Они не имеют ограничений по долговременной памяти, и если что-то зафиксировали, то в таком виде и хранят и никогда не забывают. Как это можно использовать? Допустим, у меня и у неё в памяти есть общее событие – день знакомства…
А как хорошо было тогда на море. Она сидела в кафе на набережной. «Что же вы такое интересное читаете?» Ничего более банального для знакомства я не мог придумать. Что же она читала? Я ещё подумал – необычный выбор. Точно. Боккаччо. Декамерон. «Да здравствует любовь, и да погибнет война и всё её отродье», – процитировала она. Шлёп-шлёп. Замри. Босые ноги. Опять стоит, смотрит. Стараюсь дышать медленно, расслабленно. Поправляет одеяло. Надо же, какая забота.
Ушла. Дверь скрипнула, как будто вздохнула.
С этим нужно было кончать. Я выждал немного, потом встал, оделся и двинулся за ней. Чётко очерченная луна, как пробоина в другое измерение, изливалась ровным глубоким светом. Следы вели вокруг дома, и я, дойдя до угла, остановился в нерешительности и упёрся лбом в холодный брус стены. Я был уверен, что стою в шаге от разгадки. Руки предательски тряслись, а дыхание никак не хотело приходить в норму. Я не знал, что там за углом, хотел и в то же время боялся это увидеть. Сердце. Стук. Хрум – шаг в сторону.
Она сидела на маленькой скамеечке, у стены, съёжившаяся, несчастная, и всхлипывала. Подняла голову. По щекам текли слёзы, и она смахнула их рукой. Что-то острое кольнуло у меня в груди, слева.
Я идиот. Напридумывал себе что-то. Горестный, щемящий, измученный взгляд. Это не может быть имитацией. Сел рядом. Ну что с тобой такое? Ты как эта река, одет в лёд, а в голове мысль течёт, не останавливается, говоришь одно, думаешь другое. Лина, я не должен был брать тебя с собой. Подожди чуть-чуть? Мне надо здесь найти важный документ. И тогда всё будет как раньше. Я подожду.
Вот и поговорили. Она ушла. Я посидел ещё и двинулся следом, чувствуя невыразимую усталость.
Утром, едва продрав глаза, я, как обычно, был отправлен за дровами. Дом с сараем были соединены крышей-навесом, но снег шёл всю ночь, и тропинку всё равно замело. Я шёл, теряя валенки, и увидел нечто, что заставило меня замереть. На снегу проступали припорошённые геометрические узоры. Присмотревшись, я понял, что это следы от снегоступов. В глубине сознания опять расползлось скверное предчувствие. Я кинул на дом взгляд, полный подозрений. Следы от сарая уходили прямо к лесу, а там, дальше, уже в лесу, я нашёл отпечаток полозьев снегохода.