«Неужели она всё-таки с кем-то встречалась здесь ночью?» – думал я, заходя в сарай.
– Голубчик, зачем же вы так?
Вежливый голос – заставил меня вздрогнуть.
Я шарахнулся в сторону и только тогда заметил в полумраке маленького человека с усталым и добродушным лицом.
– А мне, в мои шестьдесят пять, какого бегать за вами? – сказал Семён Павлович и покачал головой. – С моей-то спиной и на снегоходе, – он прогнулся в пояснице с мученическим выражением лица. – Но как же вы так могли?
Я молчал.
– Документы у вас?
Я молчал.
– Их надо найти, Григорий Иванович.
– Вам надо – вы и ищите.
– Так не нашли ничего, – он развёл руками. – «Геологи» у неё три дня стояли, весь дом перешерстили. Говорят, милейшая старушка. А у вас с ней, похоже, доверительные отношения, вам сподручнее, – говорил он медленно, задумчиво, как бы размышляя. – Лина, опять же…
– Что – Лина?!
– Меня просили передать вам условия сделки. Я вам отдаю материалы на девушку: работайте, изучайте. Искусственный агент Лина избежит утилизации.
Ещё вчера я бы тебе поверил. Но не сегодня. Не сегодня. Сфабриковали материалы на девушку, чтобы вертеть мной, как угодно. Сволочи.
– А вы возвращаете документацию, – продолжал он. – Недели вам хватит? Ну и, конечно, с вас снимаются все обвинения.
– Обвинения?
– Не надо цепляться к словам. Я знаю, что не вы убили Соболева.
– Кто убил?
– Григорий Иванович, – он говорил, стараясь звучать обыденно, – вы же сами всё знаете. Вам действительно нужно, чтобы я назвал вслух фамилии?
– Почему вы это делаете?
– У меня выбора нет, – сказал он и спрятал лицо, натужно закашляв в плечо.
– Выбора нет у крысы в лабиринте, а у человека всегда есть, – бросил я, уходя, и услышал вслед:
– Ну-ну. Цирк.
Бывают такие минуты в жизни человека, когда тонкий слой неокортекса, вот эту салфетку в два миллиметра толщиной в верхнем слое мозга срывает, и люди забывают обо всём, чему их научила цивилизация.
Я вошёл в дом, схватил эту старушку-божий одуванчик за грудки и заорал:
– Я знаю, что Холмогоров был у вас! Он оставил здесь документы! Где они? Где? Зачем они вам? Они мне нужны! Понимаете? Мне!
Никогда со мной такого не было.
– А я говорила тябе, работать надоть, – отмахивалась от меня хозяйка. – Тунеядная блажь зимой нападает. Прям-бяда, – отвечала она мне спокойно, слегка озабоченно глядя мне в глаза, видимо, ища там эту самую блажь. – Раньше-то, раньше нервы у людей были крепчя.
– Успокойся, отпусти её! – Лина повисла на моей руке, стараясь оттащить меня от бабки. – Не знает она ничего. То, что ты ищешь, на дне коробки с газетами! – выкрикнула она.
– Там нет ничего. Я смотрел.
– Информацию можно хранить и на бумажном носителе. Если хочешь спрятать что-то надёжно – спрячь на виду.
Я лихорадочно перевернул коробку. Да, это было то самое, что я искал так много дней, только напечатанное мелкими буквами и собранное в длинные газетные столбики.
Я посмотрел на Лину вопросительно.
– В бумагах для розжига? А если бы…
– Нет, – она покачала головой. – Газеты на дне лежат годами, ведь она каждый день их докладывает.
– И давно ты их нашла?
Она сделала неопределённое движение рукой, мол «да ну тебя», и ушла к себе в комнату.
Я осторожно, по одной брал их в руки и просматривал.
Чему же их учили? Сашка Соболев всё-таки романтик. Все десять личностей – миротворцы. Миротворцы. Уменя внутри всё переворачивалось: нельзя отдавать этот материалы военным. Сжечь всё? «Десять миротворцев на десять миллиардов человек. Почти апостолы. Не так много, но всё же какой-никакой шанс для человечества», – думал я.
Сжечь? За себя я не беспокоился, но вот Лина. Если бы я на сто процентов точно знал, что она – человек и ей ничего не угрожает, я бы ни минуты не сомневался и бросил всё в огонь. Но если она – ИЛ, то я не смогу защитить её. Они утилизируют её. И как потом с этим жить? Невозможно. Легко кидать другим: «Выбора нет у крысы в лабиринте, а у человека всегда есть». Какой же выбор у меня?
Сашка, Сашка. Как же ты мне нужен сейчас. Если бы ты сказал мне: «Да, это моих рук дело». Пусть цинично, но хоть какая-то определённость бы появилась. Стоп. Цинично?
Я где-то слегонца просчитался. Сашка-циник и Сашка-романтик не попадают друг в друга. Даже больше – они исключают друг друга.
Я едва усидел на стуле, зацепился за эту мысль, как за спасательный круг, судорожно, отчаянно и радостно.
Нет никакого лабиринта. Всё просто и ясно. Сашка – романтик. Лина – человек. Документы надо сжечь.