В девяностом году Вениамин (он же родной Натанов «дед Бен») эмигрировал в Штаты. Эсфирь уезжать отказалась и осталась на попечении Натановой мамы, которая уже смирилась и со скверным характером двоюродной тётки, и с тем, что дальше, очевидно, будет становиться только хуже, учитывая эпилептические припадки и ранний инсульт. Дед Бен писал и звонил дочери, зятю и сестре, звал всех к себе, «пока снова не началось», но его уговорам никто не внял. Скончался он в возрасте восьмидесяти лет, так ни разу больше не увидев ни Россию, ни свою семью.
Эсфирь Кацман к тому моменту взяла эпилепсию под контроль. На заводе она проработала до конца девяностых, пока тот не закрылся, а её с почётом не выпроводили на пенсию.
Личные воспоминания у Натана появились с середины нулевых: как они с мамой ездят к бабушке Асе, как бабушка ежеминутно взрывается и кричит на маму, смешно надувая щёку. После инсульта единственным последствием осталась мышечная слабость лица и небольшая асимметрия: когда бабушка смеялась или кричала, то периодически издавала смешной «хлюпающий» звук, а одна щека у неё надувалась парусом.
Тема эпилепсии была одной из излюбленных бабушкиных тем. Ни одна встреча не обходилась без погружения в медицинские подробности: сколько и каких препаратов она принимает, когда последний раз на неё находила «падучая» (на памяти Натана этого не происходило ни разу; все припадки бабушки остались в далёком прошлом и постепенно приобрели форму семейной легенды), а ещё как замечательно помогает диета с низким содержанием углеводов.
Бабушка Ася хоть и приехала в Ленинград, когда ей было за двадцать, считала себя большей ленинградкой, чем многие коренные жители. Она мгновенно перестроилась с украино-молдавско-болгарского суржика на местный неспешный говор и сменила фрикативную «г» на чёткую. «Г-голуби», – грохотала бабушка, – «ггубительны и ггрязны!» Одевалась в длинные чёрные пальто, манто, носила кружевные перчатки, маленькому Натану на дни рождения дарила сборники поэзии серебряного века, а при появлении Натановой мамы – в джинсах, кроссовках и свитере – неизменно поджимала губы:
– Милочка, если бы не ленинградское воспитание, я бы тебе высказала за внешний вид.
Бабушка обращалась словом «милочка» решительно ко всем, вне зависимости от пола и возраста. Фразу «если бы не ленинградское воспитание, я бы вам сказала…» она вставляла перед каждой тирадой, в которой с лёгкостью вспоминала молдавские и болгарские ругательства.
Мама приезжала к бабушке Асе раз в неделю. Бабушка утверждала, что ей совершенно ничего не нужно. Мама возражала, что ей не доставляет никакого труда покупать продукты, убирать и стирать.
Врали обе.
Натан приезжал с мамой. Бабушка любила усадить его на стул напротив и, пока мама занималась уборкой, пристать с рассказом о своих припадках или – Натан не знал, что хуже, – с рассуждениями о символизме в творчестве Ахматовой.
Натан на дух не переносил эти поездки. Терпеть не мог хлопанье бабушкиной щеки и её крошечные чёрные усики над губой, её горящий взгляд и выкрики, которыми она внезапно прерывала рассуждения о поэзии («милочка, под шкап загляни, там пыль скопилась – невозможное количество!»). Всё это вызывало у Натана отвращение, и он считал минуты до момента, когда бабушка поцелует (клюнет) его в щёку и выпроводит их, непременно снова поссорившись с мамой из-за какой-нибудь мелочи.
Однажды Натан прямо спросил у мамы:
– Мы туда ездим, потому что ты надеешься на квартиру?
Мама посмотрела на него странно, будто впервые осознала, что бабушка Ася рано или поздно умрёт. Она не стала говорить «нет», за что Натан ей был безмерно благодарен – он не выносил ханжеского лицемерия. Но в мамином лице мельком отразилось нечто такое светлое, нежное, почти детское, что он прикусил язык, с которого уже готовы были сорваться обидные слова. Мама улыбнулась.
– Она же как дитя. И у неё никого нет. Вообще.
«Фигасе дитя», – подумал тогда Натан, но вслух ничего не ответил.
Мама ругалась с бабушкой Асей, стоило только обеим открыть рот. Ссора начиналась с порога и заканчивалась на пороге же. Ссорясь, бабушка с мамой умудрялись обсудить последние новости, вместе сварить щи, разобрать мясо для холодца и непременно испечь слоёные «ушки» для Натана. «Ушки» Натан любил.