Бабушка пшеничную муку не ела, но от привычки печь печенье и пироги отказаться не могла. Когда мама спрашивала, кто будет есть мучное и сладкое, бабушка лукаво улыбалась и на миг действительно становилась похожа на ребёнка, застигнутого в разгар недозволенной игры.
– Зайдут любители, – туманно поясняла она.
Когда бабушка выставляла Натана с мамой из квартиры – на пике очередной перебранки, распалённая, уже не прибегавшая к фразе про «ленинградское воспитание» перед чередой ругательств, она успевала всунуть Натану в руки авоську со свежей выпечкой или парой банок домашнего варенья. Натан ехал в метро с этой старомодной тряпичной авоськой в руках, краснея и мечтая провалиться сквозь землю, но лакомства сметал в тот же день.
Летом бабушка «отказала от дома» Натанову папе, Косте. Папа поехал чинить бабушке входную дверь, не послушав её указаний, своевольно купив в хозяйственном не то и не по той цене. Бабушка вспылила, выгнала Костю и вызвала рабочих. Рабочие окончательно сорвали дверь с петель, а потом при попытке её починить поцарапали дерматиновую обивку и нанесли грязи. Бабушка позвонила Натановой маме и высказала той всё, что думает про её «косорукого муженька». Кричала так, что маме пришлось отодвинуть телефонную трубку от уха. Велела, чтобы ноги Костиной в её доме больше не было, и бросила трубку, а через неделю позвонила и, как ни в чём не бывало, спросила, когда же мама собирается к ней таки ехать. Мол, не слишком, видимо, занята при таком-то никчёмном муже, а на тётю времени нет. Приговаривала: «Так и знала, так и знала».
Мама взорвалась, но поехала. Снова.
Умерла бабушка Ася не от эпилепсии, а от совершенной нелепости – споткнулась, возвращаясь из магазина, упала, сломала шейку бедра и не пережила операцию. Врачи сказали, что сердце не выдержало наркоз. Ей было восемьдесят семь.
Последний раз они с мамой поссорились в больнице, перед самой операцией. Мама поделилась с бабушкой новостями о первых неделях Натана в вузе, а бабушка безапелляционно обозвала Натана балбесом, который интересуется «всяким глупством». Мама не дослушала, наговорила бабушке обидного и выскочила из палаты.
Когда врач позвонил маме с соболезнованиями, мама так раскричалась, что бедный хирург отключил связь, не договорив. Все решили, что мама в неадеквате и страшно расстроена, но Натан знал: мама сердится, что бабушка Ася умерла в разгар ссоры и последнее слово осталось за ней.
Квартира стояла неприкаянной. Всё здесь говорило о том, что бабушка умирать не планировала. Если бы не злосчастный перелом, она бы, наверное, ещё долго была на ногах и в твердом уме.
Натан с мамой начали разбирать вещи.
Во-первых, необходимо было отыскать документы: бабушка не говорила о завещании, а мама не спрашивала. Значит, мама должна была вступить в права наследования не позже, чем через полгода после бабушкиной смерти. Для этого, с учётом степени родства, было необходимо найти целую стопку свидетельств, которые приведут ниточку от бабушкиного рода к маминому (более близких родственников у бабушки Аси не осталось).
Во-вторых, мама была полна решимости отыскать бабушкин рецепт оливье. Оливье бабушка готовила оливье на католическое Рождество. Эсфирь Касиелевна Кацман была верующей католичкой и в церковь к мессе ездила в польский приход. Пожалуй, бабушкино католичество было единственной темой, которая не вызывала ссор между ней и мамой: бабушка, со своим взрывным характером и лексиконом молдавского цыгана была удивительно веротерпима. Воспитанная в иудаизме, Эсфирь ходила в детстве в синагогу. После переезда в Ленинград она неожиданно заинтересовалась христианством. Эсфирь Кацман подошла к вопросу основательно. Она обошла все действующие ленинградские храмы и остановила выбор на католическом приходе Лурдской Божьей матери в Ковенском переулке.
Бабушкина семья выбору не противилась. Знакомое им католичество – глубинное, загадочное, перемешанное с языческими верованиями и украино-еврейскими традициями – сильно отличалось от строгой польской версии, которой последовала бабушка, но родня, похоже, ничуть не удивилась. На вопросы малознакомых людей бабушка отвечала коротко в духе: «я нашла истину», а ещё «мне был знак».
Бабушка ни разу не упрекнула маму за православную веру, а Натана – за то, что он вообще ни в какой церкви не бывает.
Рождество бабушка отмечала широко и требовала, чтобы мама с папой, а потом и с маленьким Натаном приезжали к ней непременно после вечерней мессы двадцать четвёртого декабря.
Бабушкину квартиру заполняли гости: Подруги из прихода – сёстры-близняшки («два рыжика», как называл их Натан), сухонькие леди в одинаковых лисьих горжетках и шляпках с вуалями; двое молодых мужчин профессорской наружности – Кирилл Львович и второй, с каким-то непроизносимым именем (Натан не мог взять в толк, что и когда привело их в бабушкин дом) Заходил косматый чернобровый Гриша – сосед по лестничной клетке. В углу садился седобородый Николка – старичок со светлым взглядом, говоривший тихим шёпотом (бабушка смущённо поясняла: «Николка из соседней парадной, стеснительный»). Были ещё какие-то дамы и господа, нарядные, торжественные. Всё терялось в неверном мерцании – бабушка настаивала, чтобы рождественский пир проходил непременно при свечах. Одно место за столом всегда оставалось пустым – то была бабушкина семейная традиция родом из украинского детства.