Мама с порога начала ругаться. Ну, как будто бабушка по-прежнему где-то там, в глубине квартиры, и сейчас выйдет, опираясь на палку, и подхватит мамину брань. Мама сердито выговаривала пространству всё, что думает про скоропостижную тёти Асину смерть, причинившую столько хлопот.
Бабушка не появлялась. Натану стало неловко.
Мама вздохнула, распрямила плечи, огляделась и сказала:
– Что ж. Фронт работ ясен. Ветхое, ржавое – выносим, остальное – раскладываем, документы – ищем.
Натан разбирал старые книги, протирал пыль, складывал в сумки бабушкину одежду и думал: вот была человеческая жизнь – и нет её. Остались книги, чашки, кардиганы, немного старой латвийской пудры в коробочке, вышитая игольница и прочие составляющие огромной истории.
Мама нашла свидетельство о рождении бабушки Аси – ветхое, написанное каллиграфическим почерком. Для того чтобы доказать родство и вступить в права наследования, маме предстояло доказать, что у них бабушкой есть общий предок – а именно Натанов прадед, Давид, отец маминого отца, он же – отец мамы бабушки Аси. Мамина подруга-юрист дала чёткие указания, помогла маме составить генеалогическое древо, и из этого ясно вытекала необходимость разыскать нужные бумаги.
Если документы не найдутся, придётся подавать исковое заявление в суд. Это долго, муторно и, возможно, окончится ничем – тогда квартира просто «уплывёт» из рук. Об этом мама слышать не хотела.
Неисследованные полки в шкафах, шкафчиках, письменных столах постепенно заканчивались, а нужных документов нигде не было. Беспокойство нарастало.
Декабрь в том году выдался тёплым. Чернота давила, световой день сократился до нескольких часов. На улице пахло мокрой землёй, и Натану казалось, что они с мамой – кроты, которые прокладывают путь из одной квартиры в другую. Пару раз в неделю он приезжал помогать маме с вещами.
К середине декабря мама устала ругаться с бабушкой и замолчала.
Натан почувствовал, что внутри образовалась пустота, как будто мамина ругань заполняла пространство, образовавшееся после смерти бабушки. Хотелось спать и сдать сессию. Остальные желания ушли на второй план.
В один из дней он нашёл на антресоли нарядный пакет.
Натан вытащил диск группы «Зимовье зверей» с надписью на обложке «Натанчику от бабушки Аси», и сердце ушло в пятки. Он очень любил «Зимовье» и слушал их песни уже шестой или седьмой год. Натан покрутил диск в руках; в носу защипало. Новый альбом у него, конечно, уже был. Но как бабушка узнала? Видимо, ещё осенью приготовила рождественские подарки.
Маме, очевидно, предназначалось вишнёвое портмоне – мама всхлипнула, ничего не сказав, но портмоне забрала. Завёрнутый в папиросную бумагу тёмно-коричневый с искорками на ткани явно недешёвый мужской зонт Натан достал последним. На открытке, прикреплённой к ручке, бабушкиным почерком было выведено: «Костенька, милочка, от всего сердца простите. В дар примите зонт. Пусть укрывает вас, как вы укрываете от невзгод супругу и сына».
– Ты смотри, – растрогалась мама. – Костя как раз в октябре зонт сломал и никак новый не купит. И цвет его… любимый.
Мама решила к сочельнику разыскать бабушкиных друзей и позвать их на поминки. Пусть в последний раз в этой квартире соберутся те, кого бабушка любила звать на праздник. Раскрыв бабушкину записную книжку, мама столкнулась с первой сложностью: среди телефонов коммунальных служб, поликлиник и зубных техников не было ни одного номера, который мог бы привести её по нужному следу.
– Ну ладно, – сказала мама, – всех не соберу, но «рыжики» ведь ходят в католический приход на Ковенском? Съезжу туда. Гришу мы найдём – тётя Ася говорила, он с лестничной клетки. Гриша, наверное, подскажет, как позвать деда Николку из соседней парадной.
Вторая неудача постигла их, когда они обошли три квартиры на этаже. Ни о каком чернобровом Грише соседи и слыхом не слыхивали. За стеной оказалась молодая пара, въехавшая совсем недавно, в другой квартире – древняя бабка с ходунками, которая махала руками и кричала, не открывая «собачки» на двери: «Уйди, уйди!» Дверь третьей квартиры открыл холёный мужчина в твидовом пиджаке, вежливо сообщил, что Эсфирь Касиелевну он знал много лет («мои соболезнования»), но никакого Гриши, Григория и так далее в этом подъезде нет и не было, и о седобородом дедушке из соседней парадной он тоже ничего не знает.