«А ведь её тоже уже разбудили», – подумал Уороннен, и чувство одиночества заскреблось в горле, точно ком из металлической стружки.
Он пролетел мимо отсека физического восстановления, оставил позади Зелёную комнату и уперся в белую округлую дверь. На какой-то момент он замялся, понимая, что игнорирует все инструкции. Нажав на биозамок, влетел в открывшийся проход.
На мягкой белой подушке лежала кошка. Её трехцветные – жёлто-бело-чёрные – бока тяжело поднимались и опадали. Она посмотрела на Уороннена измученным взглядом.
Притянутый гравитацией Уороннен упёрся подошвами в пол и первым делом выключил механическую руку, наливающую жидкий корм. Волна отчаяния отхлынула, уступив место жалости. Питомцы отходят от анабиоза тяжелее, чем человек.
Поджав ноги Уороннен сел на разбросанные по полу подушки и осторожно погладил кошку по голове. Рыжий хвост недовольно дёрнулся – когда ей было плохо, Эла не любила чужого внимания.
Уороннен встал, убрал повисшую металлическую руку в нишу, наполнил поилку водой. Ему ещё раз хотелось погладить Элу, но он сдержался, уважая её нежелание. В конце концов, за это он и любил кошек.
В этом было что-то в высшей степени справедливое. Когда-то, давным-давно, шагнув в космос впереди человека, собаки, кошки, шимпанзе, и всякая другая живость за тысячи лет превратилась из подопытного материала в единственного партнера человека в его странствиях по угольно-черной бездне. Космос – место для одиночек. Вынужденных одиночек. Как бы ни старались психологи, высчитывая совместимость, все равно: запертые пространства, нештатные ситуации, давящее безмолвие космоса ломали их труд об колено – и чем дальше от центров цивилизации, тем жестче ломали. И самые близкие люди за сотни лет пути – пусть это время дробилось долгими периодами анабиоза – рано или поздно доходили до того, что готовы были вцепиться друг другу в глотки.
А обойтись совсем без людей оказалось невозможным. В конце концов, человек оставался единственным универсальным инструментом для обслуживания кораблей. Попытка дать им в помощники роботов обернулась крахом. Присутствие чего-то искусственного, маскирующегося под человека, лишь усиливало фобии, доводя их до точки взрыва.
Одиночкам было проще. Но и они медленно сходили с ума – от одиночества.
Спасение лежало на поверхности. Питомцы: кошки, собаки, змеи, ручные птицы, и прочее и прочее – не люди, чтобы создавать профессиональные или личностные конфликты. Но при этом они – живое, близкое и подсознательно родное; то, что было с человеком бок о бок всю его историю. Некая память о Терре, о человечестве, оставшемся далеко за спиной. Животные требовали ухода, и это поддерживало пилотов в психологической форме – необходимость заботиться о ком-то, кто в этом нуждается; то, чего и не хватало даже при самых совершенных способах удовлетворения любых человеческих потребностей во время бесконечно долгих перелётов. Всё это заметно уменьшило случаи психозов, депрессии, нервных срывов. А Белые комнаты стали необходимой частью работы – без них дальнее космическое сообщение, торговые и культурные связи превратились бы в лотерею, а человечество давно рассыпалось бы на очаги, отделённые друг от друга неприступной стеной.
Уороннен сел в углу, наблюдая, как кошка приходит в себя. Она уже начала деловито вылизываться, колокольчик на её шее время от времени тихо клинькал.
Что же Микельс нашёл на Пратер-2?
Уороннен изучил описание планеты, спроецированное Зи-Джи. Сила тяжести 1,5 g. Кислород вырабатывается в основном колониями водорослей, покрывающими единственный мелководный океан. Климат засушливый, растительность на материке скудная. Дождей выпадает мало, но реструктор Микельса способен производить влагосборники из вулканического туфа, которого на Пратере-2 в избытке. Вполне пригодные условия для жизни. Только полезных ископаемых так мало, что добывать их – себе дороже. Может он решил обжить планету, а потом заявить на неё права? Может у него вспыхнула мысль, что через пару тысяч лет звёздные трассы сместятся в этот сектор, и его потомство когда-нибудь разбогатеет?
Уороннен ещё раз вызвал личное дело Микельса. Наследников у него не было.
С личного дела смотрело трехмерное изображение – глубоко посаженные глаза, чёрные жёсткие волосы, собранные в короткий хвост. Изображению больше двух сотен лет. За это время по счётчику Микельса могло пройти и сто лет, и тридцать, а могло и лет пять – всё зависит от того, сколько он бодрствовал, а сколько проводил в анабиозе – и теперь Микельс мог превратиться в глубокого старика, или наоборот, используя простую геронтологическую медицину, омолодиться до состояния юноши, поменять пол, рост, форму носа, одним словом, мог выглядеть как угодно.