Кастриций отправился проверить, как идут дела; Баллиста молча сидел на месте. Сасанидский снаряд с грохотом врезался в стену наверху. С крыши обрушился мелкий ком земли. Баллиста, размышляя о том, не смещена ли немного противоположная опора шахты, поймал себя на мыслях о Кастриции и его превратностях судьбы. Должно быть, он совершил ужасное преступление, раз его отправили в шахты. Он выжил в этом аду, что говорило о его необычайной стойкости; он вступил в армию (существовало ли какое-то правило, которое должно было это предотвратить?); обнаружение тела Скрибония Муциана привлекло внимание его дукса к его знаниям о шахтах; то, что он был одним из трёх выживших в злополучной экспедиции молодого опциона Проспера, принесло ему место знаменосца Баллисты. Теперь, во второй раз, его опыт работы в шахтах помог ему, обеспечив повышение до исполняющего обязанности центуриона, который должен был рыть этот туннель.
Ещё один камень ударил в стену; посыпалось ещё больше пыли. От этой шахты и изменчивости судьбы мысли Баллисты скользнули по неизведанным тропам к вопросу о предательстве. Деметрий не смог…
разгадать его секреты, но само существование закодированного сообщения, прикрепленного к стреле, показало, что в городе Аретц все еще есть по крайней мере один предатель -
Или, по крайней мере, персы считали, что в городе всё ещё орудует предатель. Баллиста был уверен, что они правы.
Что он знал о предателе? Почти наверняка он убил Скрибония Муциана. Он сжёг артиллерийский погреб. Он пытался организовать поджог зернохранилищ. Он поддерживал связь с Сасанидами, хотя иногда и прерывавшуюся. Очевидно, предатель хотел падения города. Кому могло понадобиться такое, столь чудовищное событие?
Может быть, это один из горожан, один из тех, кто потерял свои дома, семейные гробницы, храмы, рабов и все самые дорогие им свободы из-за оборонительных мер, принятых Баллистой? И разве он не сыграл свою роль? Насколько далеко можно зайти, прежде чем разрушить то, что пытался защитить?
Если это был кто-то из горожан, то это был богатый человек. Нефть стоила огромных денег; она воняла: позволить её себе могли только богатые, да ещё и пространство, скрывающее её вонь. Если предатель был горожанином, то это должен был быть кто-то из элиты, кто-то из защитников караванов – Анаму, Огелос, даже Иархай – или кто-то из других городских советников, вроде вечно улыбающегося христианина Феодота.
Но был ли это горожанин? А что же военные? Баллиста прекрасно понимал, что Максимус всё ещё не доверяет Турпио. Не без оснований. У этого насмешливого Турпио было прошлое, известное своей двуличностью. Он извлек выгоду из смерти своего командира, Скрибония Муциана. Несмотря на настойчивые просьбы Максимуса, Баллиста так и не спросил, чем именно Скрибоний шантажировал Турпио. Возможно, когда-нибудь он расскажет, но Баллиста очень сомневался, что Турпио удастся вынудить рассказать. С другой стороны, Турпио хорошо проявил себя во время осады. Его рейд в сердце персидского лагеря требовал исключительного мужества: можно сказать, он заслужил право на доверие. Но, как напомнил ему Максимус, мужество предателю полезно, как и доверие.
Затем был Ацилий Глабрион. Баллиста знал, что тот предвзято к нему относится, крайне предвзято к трибуну Латиклавию. Завитые волосы и борода, высокомерные манеры: северянину не нравилось в нём практически всё. Он знал, что молодой патриций ненавидит служить под началом варвара. Если Турпио и был предателем, то это было ради денег или чтобы предотвратить его окончательное разоблачение как убийцы Скрибония – поэтому деньги…
Опять же. Но если предателем окажется Ацилий Глабрион, речь пойдёт о dignitas, этом непереводимом качестве, которое давало римскому патрицию повод верить в своё превосходство, смысл существования. Баллиста задумался, не лучше ли для dignitas римского патриция служить под началом восточного монарха, чем унизительно подчиняться приказам северного варвара.
В определенном свете восточный человек может показаться не столько варваром, сколько дикарем из северных лесов, вроде Баллисты.