Максимус сидел неподвижно. Персидского мальчишки не было видно. Максимус развернул коня и, обнажив меч, поскакал обратно тем же путём, которым пришёл. Так вот, вот твоя игра, коварный маленький ублюдок. Сиди на развилке и направляй их за нами. Ну, прежде чем ты это сделаешь, маленький ублюдок, ты окажешься в Аиде. Он двинулся дальше, и камни загрохотали из-под копыт его коня.
И действительно, на развилке Багоас неподвижно сидел на своем коне.
Максимус погнал коня быстрее. Персидский юноша увидел приближающегося Максимуса, увидел клинок в его руке. Он вскинул руки ладонями вперёд.
«Нет, пожалуйста, нет. Пожалуйста, не убивайте меня».
Не говоря ни слова, вышел Максимус.
«Нет, пожалуйста, ты не понимаешь. Я не собираюсь тебя предать. Я пытаюсь спасти тебя. Я укажу им неверный путь».
Максимус резко натянул поводья, почти приподняв коня. Он протянул руку и схватил юношу за длинные волосы. Он почти сдернул его с седла. Меч хибернца сверкнул и вонзился в горло юноши. Остриё лишь прорезало кожу. Струйка крови, совершенно чёрная в лунном свете, стекала по сверкающей стали.
«И почему я должен тебе верить?» — Багоас посмотрел в бледно-голубые, ужасно пустые глаза Максимуса. Он не мог говорить. Шум погони эхом разносился по ущелью. Звуки отражались от каменных стен, и невозможно было определить, насколько далеко находятся преследователи. «Пошли, у нас не так много ночи».
Багоас с трудом сглотнул. «Баллиста и ты — не единственные люди, у которых есть честь. Ты спас мне жизнь, когда на меня напали легионеры. Теперь я отплачу тебе этот долг».
Долго-долго они молчали. Меч всё ещё приставлен к горлу Багоаса. Пристальный взгляд голубых глаз не выдавал никаких эмоций. Звуки погони становились всё громче.
Меч исчез. Максимус бережно протирал его тряпкой на поясе. Он вложил его в ножны. Он улыбнулся. «До следующего раза, мальчик». Максимус развернул коня и поскакал обратно тем же путём, которым пришёл, вверх по правому рукаву оврага вслед за остальными.
Высоко на холмах Баллиста сидела на Бледном Коне и смотрела вниз на горящий город. Южный ветер крепчал. Он вырывал в ночное небо длинные огненные полосы. Время от времени в воздух поднимались густые облака искр, словно извергающийся вулкан, когда рушились здания. Умирающий город находился по меньшей мере в полутора милях отсюда. До Баллисты не доносилось ни звука. Он был этому рад.
«Столько усилий, а вот дошло до этого, – подумал он. – Разве это моя вина? Неужели я так сосредоточился на осадных работах Сасанидов, что не обратил должного внимания на возможность предательства? Если бы я как следует подумал о христианах, были бы там какие-то подсказки? Увидел бы я их?»
Ещё одно большое здание рухнуло, и взметнулся вихрь искр. Нижняя часть несущихся облаков окрасилась в розовый цвет. В голове Баллисты, словно огромная щука с пастью, полной острых зубов, возникла мерзкая, нежелательная мысль: этому суждено было случиться. Вот почему был послан я, а не Бонитус или Цельс.
Вот почему мне не дали дополнительных войск. Вот почему цари Эмесы и Пальмиры сочли возможным отказать мне в моих просьбах о войске. Надежды на помощь не было. Императоры уже знали, что две полевые армии понадобятся в других местах этой кампании: одна отправится к Дунаю с Галлиеном, чтобы противостоять Карпам, а другая с Валерианом, чтобы разобраться с готами в Малой Азии. Падение Ареты всегда ожидалось. Город, его гарнизон, его командир были расходным материалом. Нас должны были принести в жертву, чтобы выиграть время.
Баллиста обнаружил, что смеётся. В каком-то смысле ему это удалось. Город пал, но он купил Римской империи немного времени. Ценой стольких страданий, стольких жизней, стольких тысяч жизней он купил Римской империи немного времени. Императоры должны были приветствовать его как вернувшегося героя. Конечно, этого не случится. Им нужен был мёртвый герой, а не живой свидетель их бессердечного предательства города Арета. Им нужен был их расходный варвар, герцог Рипае, мёртвый с мечом в руке среди дымящихся руин города, а не шатающийся обратно в императорский двор, от которого разит неудачей и предательством. Баллиста станет позором. Его обвинят, сделают козлом отпущения, его репутация будет разрушена.
Он поклялся, что однажды эта империя пожалеет обо всем, что она сделала.
Город всё ещё горел. Баллиста увидел всё, что хотел увидеть.
Повернувшись в седле, Баллиста оглянулся на строй. Все, кто был ему дорог, были там: Калгак, Максимус, Деметрий. И была Батшиба. В голову пришли другие мысли – о фигуре здоровяка в капюшоне, Мамурры, погребённого во тьме под стенами. Он оттолкнул их. Он оглянулся за колонну. Погони не было видно. Он дал сигнал двигаться дальше.