«Милый мой, хороший… Мы не молодеем с тобой. А дочь у нас уже совсем взрослая, – подумалось ей. – Но нет, он у меня, несмотря на седину и морщины, всё такой же красавец, как и прежде. Подтянутый, можно сказать – стройный. И выглядит гораздо моложе многих своих пополневших и как-то “осевших” сверстников. И Оля вся в папу – красавица».
Ирина Тимофеевна вспомнила, как, казалось бы, совсем недавно Серёжа пригласил её на танец на выпускном вечере в педагогическом. Они были знакомы, учились на параллельных курсах, но это был первый раз, когда он решился к ней подойти. Как мило и «по-старомодному» он ухаживал за ней, каждый раз при встрече вручая маленький букетик цветов. Через три недели после того, как они стали встречаться и впервые поцеловались, он сделал ей предложение. От неожиданности и какой-то вмиг охватившей радости она сразу ответила ему согласием. Всегда спокойный, рассудительный, никогда он не повышал голос на жену, хотя характер у неё непростой, упрямый.
«Характером доча вся в меня пошла, такая же упрямая и сложная…»
Поддавшись тёплому порыву, она наклонилась к мужу и несколько раз чмокнула его в макушку. Потом в ответ на его радостный и немного удивлённый взгляд крепко обняла. Он прижался к ней, приобняв одной рукой за талию, оба ненадолго замерли. И Ирина Тимофеевна, как всегда, успела подумать сразу о многих совершенно разных вещах. На душе было спокойно и легко. Даже война казалась ей далёкой и «ненастоящей». Словно плохой сон.
«Скорей бы она кончилась, проклятая», – думала Ирина Тимофеевна. С самого начала войны её охватила какая-то никак не проходящая смутная, глухая тревога. Это было тупое, ноющее чувство, к которому добавлялось ощущение собственного бессилия противостоять тревоге. И всё это длится больше года и никак не заканчивается.
«Ну ничего, мы победим. Вернётся с войны Олин Ваня. Они поженятся, а там, дай Бог, у них с Оленькой детишки пойдут, а у нас внуки будут», – замечтавшись так, она чуть было не упустила момент, когда пирог надо было срочно доставать. Мягко отстранившись от мужа и всплеснув руками, бросилась к печке.
Вдруг в открытое окно кухни с порывами тёплого воздуха ворвались пронзительные звуки сирены воздушной тревоги. Тонко и высоко зазвенели стёкла в окнах. В воздухе над городом нарастало, росло и ширилось гудение. Во дворе начали громко кричать люди, раздались призывы укрыться в бомбоубежище, которое находилось в соседнем доме, в подвале. В их доме тоже можно было спуститься в подвал. Он был не такой глубокий, как в соседнем, но и в нём можно было пересидеть авианалёт.
Сергей Васильевич отодвинул от себя ведро с картошкой, повернулся к жене и спросил:
– Ириш, ну что, бросим всё и в подвал побежим?
– Да непохоже, Серёж, что серьёзное что-то будет, только время потеряем, а скоро девочки придут, – беспечно махнув рукой, ответила Ирина Тимофеевна.
– Я тоже так думаю, – сказал он. – Тогда остаёмся и накрываем на стол дальше?
– Конечно. Чему быть, того не миновать, – улыбнулась она в ответ, вынимая из духовки румяный и ароматный пирог.
В этот момент весь доносившийся с их двора шум перекрыл идущий сверху оглушительный свист и рёв. Небо со страшной силой ударилось о землю. Земля резко качнулась, вздрогнула, соединившись с небом. И в оглушительном взрыве, перемалываясь в пыль, исчезло всё, что было здесь. Всё, что было на этом небольшом участке между землёй и небом: их двор, дом и все, кто был в этом доме.
Всё земное растворилось и перестало существовать, осыпавшись пеплом и обломками в воронку, оставшуюся на месте их дома. Не исчезло и осталось от них только то, что всегда живёт в каждом человеке и постоянно рвётся изнутри в вечном стремлении – в небо. Зримо и незримо увлекая за собой и самого человека. И сейчас уже ничто не сдерживало и не мешало этому свободному движению вверх.
Снизу доносился невнятный шум. Он отвлёк Ольгу от горестных воспоминаний того страшного дня. Во двор госпиталя заезжали грузовые машины. Привезли раненых. Отстранившись от стекла, Ольга поспешила вниз помогать. Совсем тяжёлых в этот раз не привезли.
Делая перевязки, помогая бойцам размещаться в палатах, она мысленно снова вернулась в тот день. Удивительное свойство памяти, она как будто щадила, берегла её. Так как все последующие события, когда она добралась наконец сквозь пылающий в огне город до их улицы, проступали в памяти через какую-то неясную пелену, выплывали нечёткими очертаниями откуда-то из глубины, как из тумана. Сквозь этот туман размыто проступал в памяти её разрушенный дом.