– На себя посмотри, чучело, – беззлобно огрызнулся Иван.
– Острим. Угу, это хорошо. Значит, жить будешь, – рассмеялся Санёк, опять обнажая свои ослепительно-белые на закопчённом и исцарапанном лице зубы.
Показывая на свою повязку, он добавил:
– Это я ночью головой хорошо о палубу приложился, когда по фрицам лупил. Один самолёт я зацепил немного. Он потом сразу смылся. Я, Ваня, с июля командир спаренной зенитной установки на нашем бронекатере. Крупнокалиберными пулемётами заведую. Это меня батя сюда «по блату» пристроил. – Санёк гоготнул и продолжил: – А что? Работа непыльная. По Волге туда-сюда шастай да бей фрицев что есть мочи. До этого я в береговой службе был, тоже командиром пулемётного расчёта.
Потом Саня спохватился:
– Да что я всё тебе зубы заговариваю. Ты вообще весь какой-то мокрый и горячий. Бинты вон все разболтались у тебя. Тебя в госпиталь срочно надо. Ну-ка подожди-ка.
И Санёк, сорвавшись, побежал куда-то. Скоро он вернулся, набросил на Ивана свою куртку и сунул ему в руки фляжку с водой. Только сейчас Иван понял, насколько его мучила жажда. Он присосался к фляжке и выпил добрую её половину.
Напившись и отдышавшись, Иван почувствовал себя немного лучше.
– А вот ещё, на – глотни, – Саня протянул ему другую, узкую фляжку.
Иван сделал небольшой глоток и чуть не закашлялся. Жидкость обожгла его.
– Ну ты даёшь, Санька, – только и успел выдохнуть Иван.
По телу начало растекаться приятное тепло. В голове немного зашумело.
– Ага! – довольно хмыкнул Саня. – Другое дело! Ну, не увлекайся, тебе вредно. И тару попрошу вернуть.
Решили, что на левый берег он переправится ночью на Санином бронекатере вместе с другими ранеными.
– Уж одно местечко-то для тебя у нас найдётся.
Пока ждали отправки, Саня рассказал Ивану о своей службе, о том, что отец его воюет в городе, в рядах городского ополчения. А он, Саня, всё лето работал на Волге.
– Такого я тут навидался, брат, что всего и не расскажешь, – говорил Санёк. – В августе фашист ежедневно к нам прилетал. Вся эвакуация и перевозка по реке очень сложная. Наш брат-волгарь здесь славно воюет и работает. Опасную работу делаем. Очень часто дожидаться темноты некогда, делаем свои рейсы днём, у фашиста на виду. Он и долбит нас с воздуха и с земли непрестанно. Да так, что иногда никакой дымовой завесы не надо. Всё и так в дыму, в огне да в водяных брызгах. Такая тут у нас, Ванёк, горячая банька каждый день случается. В день, бывает, по пять-шесть ходок делаем, а ночью – и того больше. На каждый рейс по несколько тонн груза тащим: снаряды для противотанковых пушек, патроны, мины, миномёты, и кухни полевые, и пушки иногда. Загружаемся всегда сверх всякой нормы и прём. Да мы-то ещё что! Мы – на бронекатерах. Как-никак почти военные корабли. Танки, можно сказать, плавучие. Для фрица у нас пушка семьдесят шестого калибра и пулемёты имеются. Да и катер наш скоростной, манёвренный, мелкосидящий, к любому необорудованному берегу, без всякого причала, подойти может. И броня на корпусе! Нам-то всяко легче! А знал бы ты, сколько здесь народа на гражданских, совсем не оборудованных для войны судах болтается! Вот эти – настоящие герои! Взять хоть тральщиков наших. Да я бы на их деревянных посудинах ни в жизнь не поплыл под обстрелом. В первый же день обосрался бы и сдох от страха. А они по Волге туда-сюда так и шныряют! И мины из Волги вылавливают, и расстреливают эти мины, реку очищая. И раненых с жителями из города эвакуируют, и в город боеприпасы, грузы и пополнение тащат. И все они в дырах от снарядов и пуль, все латаные-перелатаные ходят по реке. Иногда даже, фашистом подбитые, горят, а рейсы делают. Вот это черти так черти, – продолжал восхищаться своими собратьями-волгарями Санёк. – А фашисты эти, тварюги, как оголтелые постоянно бомбят все переправы на Волге и набережные. Никого не жалеют. Ни, само собой, военных, ни даже мирное население. Такое тут случается, что и не верится, что так бывает. Случай тут у нас вышел. Сталинградцы, кто в городе был, прорываются на переправу, из города бегут. А я сегодня одну женщину, наоборот, в город доставил. Не хотели её на борт брать. Но она настырная, кричит на всех. Бумаги у неё все в порядке. Переправа ей разрешена. Подписей одних штук пять, и все ей эту переправу в город, войной охваченный, одобрили, значит. Я ей говорю: «Куда же ты, дурында такая, лезешь? Немцы, почитай, чуть ли не к Волге вышли. Там бойня идёт. Артиллерия вовсю лупит. Стрельба, пожары». А она мне отвечает: «Семья у меня там осталась». Э-эх… Как высадились на правом берегу, так она в город, горящий и воюющий, так и побежала. Вот такие дела. Жалко-то как её. Ведь сгинет там, в пекле эдаком. А ничего не попишешь – семья. Эх, не должно быть женщин на войне. Не для того они созданы. Была бы моя воля – и близко ни одну к войне не подпустил бы. Ты бы знал, Ваня, сколько здесь пароходов, катеров и лодок с августа потонуло. А в них и старики, и женщины, и дети! Если большая посудина ко дну идёт, то людям на ней выплыть нереально. Лишь при редкой удаче одна десятая от всех пассажиров выплывает. А несколько раз было, что после обстрела большие пароходы на мель садились. Так они сразу в беззащитную мишень для фашистов превращались! Дети, женщины кричат, стонут, многие в воду бросаются, а зверюги эти всех до единого норовят расстрелять.