Пожилой врач, осматривая и нестерпимо больно ощупывая раны Ивана, почему-то одобрительно ухал и хмыкал, всё время приговаривая:
– Тэкс, тэкс… Замечательно. Очень хорошо.
Хотя Иван и не представлял, чего там хорошего он нашёл.
Второй, молодой, напротив, хмурился, недовольно что-то бубнил своему руководителю. При этом несколько раз укорил Ивана в том, что такие изначально несерьёзные раны он, Иван, умудрился «так серьёзно запустить и испоганить».
«Как будто я в чём-то виноват», – злобно думал Иван, но вслух ничего не сказал, а только скрипел зубами, обливался потом и кряхтел, когда осмотр становился совсем уж нестерпимым.
В какой-то момент пожилой врач, обращаясь к Ивану, сказал:
– Раны твои все для жизни неопасные, боец. Но сильно воспалились. А теперь, дружок, надо тебе чуток потерпеть, а мы тут покопаемся в тебе и всё почистим.
Иван внутренне напрягся, готовясь к боли. А врач так начал «копаться» в его боку, что Ивану показалось, будто тот залез в него по локоть. От яркой и пронзительной вспышки боли Иван отключился.
Очнулся он только на следующий день. Оглядел просторную землянку, приспособленную под размещение раненых. Насчитал семь человек. Вроде все были нетяжёлые. Перевязанные раненые бойцы тихо переговаривались между собой. Старший лейтенант лежал в дальнем углу землянки, на небольшом возвышении. Так он лежал долго. А пока лежал, незаметно приглядывался и прислушивался. Ему было важно знать, о чём говорят раненые, что ни знают.
Голова уже не болела. Шум в ушах стал глуше. Не так давило на глаза, лоб и не отдавало в затылок. Нога была аккуратно и туго перебинтована. Новая повязка на голове не закрывала левый глаз и не мешала ему.
Из тихого разговора бойцов он понял, что в результате вчерашних боёв линия соприкосновения с противником была отброшена на несколько километров вперёд и сместилась на северо-запад. Что санинструктора, ту самую, что вынесла его, вчера убило прямым попаданием артиллерийского снаряда, когда она выносила на себе очередного раненого. Что его рота, несмотря на то что сначала была в резерве, полегла полностью. Что из неё почти никого в живых не осталось, кроме, как тихо переговаривались раненые в землянке, «вон того геройского старшего лейтенанта, поднявшего бойцов за собой в атаку, которого в бою ранило и который теперь с нами тут находится… Вон он спит в углу, приходя в себя от ран».
От этих слов старшего лейтенанта бросило одновременно в жар и прошибло холодным потом. Он зажмурился, голова закружилась. Долго лежал неподвижно, пытаясь успокоиться. Это не получалось. Вчерашняя сумасшедшая радость от сознания, что он остался жить, отступала, меркла, сжимаясь под натиском воспалённого чувства вины и раскаяния.
«Можно убежать с поля боя. Убежать от разящей, казалось бы, неминуемой смерти, – думал он, – но нельзя убежать от себя, от своей совести…»
На следующий день, когда, немного успокоившись, отдохнув и окрепнув, он начал потихоньку вставать, передвигаться, выходить на оправку, в землянку вошёл подтянутый военный. Это был помощник командира их полка, майор. Лицо у него было строгое, глаза смотрели серьёзно, но каким-то удивительным образом он сочетал при этом в себе открытость и приветливость.
Подойдя к деревянным нарам, на которых лежал старший лейтенант, майор предупредительным жестом остановил начавших было подниматься в приветствии раненых бойцов и самого старшего лейтенанта, который успел резким движением сесть на кровати.
Старший лейтенант напряжённо застыл, вглядываясь в сощуренные, приветливые, но совершенно не читаемые глаза майора. Тревога, страх потихоньку начинали заползать в него: «Чего мне ждать от этого человека? Что он знает обо мне?»
Майор поинтересовался самочувствием старшего лейтенанта, удовлетворённо хмыкнул, когда тот своим твёрдым, чеканным голосом отрапортовал, что считает себя совершенно поправившимся и готовым вернуться в строй. Спросил, может ли тот ходить.
– Хромаю немного, но думаю, что вполне смогу. Мне это не помешает, – стараясь говорить как можно бодрей, ответил старший лейтенант.
– Вот что, друг, – перешёл на неофициальный тон майор, взяв старшего лейтенанта за плечо и слегка наклонившись к его лицу, – ты не торопись. Поправляйся денька два-три окончательно, а там мы тебя заберём к себе в штаб. Моим помощником будешь.
Потом наклонился совсем близко к густо покрасневшему лицу старшего лейтенанта и одобрительно, по-своему оценивая эту красноту, тихо сказал: