– Мы тебя к награде, к ордену представили.
И ещё тише, похлопав его по плечу, добавил:
– И к очередному званию. Но об этом пока никому, молчок. Подождать ещё согласования надо.
И майор подмигнул ему, улыбаясь своей открытой улыбкой честного человека.
Когда майор вышел, в землянке ещё долго сохранялось почтительное молчание. Наконец самый старший из лежавших с ними, пожилой, весь в морщинах боец с седыми усами, прервав общее молчание, одобрительно пробасил:
– Ну а мы-то всё слышали. Все секреты ваши с майором. Поздравляем вас, товарищ старший лейтенант. Заслуженно!
Остальные в землянке тоже что-то одобрительно заговорили.
Ничего не смог им ответить старший лейтенант. Незаслуженное им одобрение жгло его. Он так и остался сидеть, долго и неподвижно глядя на порезанную на большие полосы брезентовую занавеску на входе в землянку, ещё колыхающуюся после ухода майора. От того, как неожиданно оборачиваются для него события, он никак не мог прийти в себя.
Пришёл в себя он уже в палате. С соседской койки на него смотрели два бойких и хитрых глаза. Причём его сосед лежал на больничной койке, укутавшись простынёй с головой так, что действительно видно было только эти два глаза. Как только Иван проснулся, сосед приподнялся немного на руках и громко потребовал:
– Ну давай, рассказывай!
Он набросился на Ивана с расспросами, спрашивал о нём самом, об обстановке, о том, куда его ранило, и вообще – обо всём на свете! При этом Иван часто не успевал даже толком ответить, как сосед переключался, начинал говорить о себе и не только о себе. Словоохотливость соседа казалась неисчерпаемой и грозила никогда не иссякнуть.
Так за этим живым разговором Иван и познакомился с Василием Маркиным, своим соседом по госпитальной койке.
За короткий промежуток времени Иван узнал почти всё и о самом Маркине, и обо всём его семействе, «от самых-самых его прадедов, ещё до революции верой и правдой отчизне и трудовому народу служивших».
Иван слушал и не слушал говорливого соседа, думая о своём. Но никогда того не перебивал и не останавливал. И Маркин, видимо всех доставший в палате своей болтовнёй, был очень рад новому, покладистому собеседнику. Изредка кто-нибудь из раненых вставлял словечко, разбавляя густой, как пулемётная очередь, словесный поток Маркина:
– Осторожнее, Иван. А то этот тебя до смерти уболтает. Тут один такой до тебя на твоей койке лежал. Так вот – нет его уже с нами… Досрочно выписался. Не выдержал разговорчивости нашего Василия.
Это вызывало общий смех. Но Маркин, похоже, был незлобив и на такие подначки не обижался.
Медленно потянулось госпитальное время. День незаметно перетекал в ночь, и Ивану казалось, что само время в их палате дремлет под монотонный говорок Маркина. Далеко не все слова Василия были безобидными. Ивана часто коробило от отборного, хоть и беззлобного мата, обилия пошлых шуток и рассказов неугомонного соседа. Маркин любил в подробностях повествовать о своих многочисленных любовных победах «на гражданке». Он вслух фантазировал, как бы он приударил и что бы он сделал с «нашими медсестричками», если бы не «проклятое ранение в ноги».
– Ведь пока мне даже костылей не полагается, – опять по своей привычке вслух рассуждал он, – поэтому какой из меня сейчас любовничек? Но как только я хотя бы на костыли встану, все медсёстры молоденькие рано или поздно моими будут.
Иван в такие моменты просил Маркина заткнуться и мечтать не вслух, а тихо, про себя и желательно под одеялом.
Эта тема была единственной, когда Иван мог потерять терпение и резко осадить Маркина. И говорливый Василий ненадолго обиженно замолкал. Правда, его натура не выдерживала долгого безмолвия.
Как-то раз Иван, не в силах больше терпеть сквернословия Маркина, отчитал его за это при медсёстрах, потребовав «не выражаться больше в присутствии прекрасных дам!». Этим он сильно удивил не только Маркина, но и самих девушек. Но с тех пор все раненые бойцы в их палате стали разговаривать в присутствии медсестёр гораздо сдержаннее и вежливее.
Среди всего женского медперсонала их госпиталя у них в палате повышенное внимание со стороны Маркина, да и не только его, а практически всех раненых, уделялось двум девушкам. Красивой, высокой, стройной, необычайно женственной старшей медсестре Зине. И милой, совсем молоденькой, с почти не проходящим нежным румянцем на щеках санитарке Дашеньке.