Остальные медсёстры госпиталя по возрасту больше годились бойцам в матери и относились к ним так же, как к своим сыновьям. Поэтому к ним раненые испытывали исключительно уважение. А в отношении Зинаиды и Дарьи к уважению добавлялся ещё и жгучий интерес.
Когда к ним заходила своей мягкой походкой Зина, то сам воздух в палате начинал наполняться электричеством. Все разговоры обрывались практически на полуслове, как будто столкнувшись с невидимым препятствием. А если потом и продолжались, то сама нить беседы и смысл её неуловимо терялись. Половина палаты благоговейно замолкала, другая половина, наоборот, начинала безудержно острить, нарочито громко разговаривать, всячески пытаясь завладеть вниманием Зинаиды.
Да и невозможно было мужчинам не смотреть на неё, не любоваться и не восхищаться её гордой осанкой, приятным, тихим, но глубоким голосом. От этого голоса иных охватывало непонятное волнение. Он глубоко проникал к ним в душу и извлекал из неё что-то упрятанное там на самом дне, тоскливо-волнующее, томительное. И трудно раненым бойцам было оторвать от неё свой порой не совсем скромный взгляд, невольно стремящийся снова и снова охватить её всю. Всю её стройную, гибкую фигуру, чуть вздрагивающую при ходьбе высокую грудь, волнующие очертания бёдер и колен, проступающие через удивительно ладно сидевшую на ней медицинскую форму. И была во всём этом такая неукротимая и так остро проявляющаяся здесь, вдали от дома, тяжёлая и острая мужская тоска по женщине.
Окончательно поражали сердца бойцов, будто громом, задорная и открытая улыбка Зины, искрящие зеленью глаза и короткая тугая коса, озорно выглядывающая из-под косынки. Фамилия у Зинаиды была тоже очень ей под стать – Громова.
Зина, похоже, отлично знала, какое впечатление она производит на мужчин и какое имеет на них влияние. В её поведении, в уверенном обращении с бойцами, в том, как она могла в один миг, одним словом или взглядом навести в палате порядок, угомонить и успокоить самых неугомонных и беспокойных, угадывалось умение и желание пользоваться этим своим влиянием. В глазах многих раненых это только усиливало её притягательность.
Дашенька была совсем другой. Она была моложе Зины. Миниатюрная, хрупкая. На раненых всегда поглядывала с какой-то опаской. Была застенчива, всем улыбалась приветливо и робко. Говорила мало и тихо. Во всём этом было не меньше, а для некоторых даже и больше очарования, чем у Зины.
Иван, так же как и все в палате, любовался и Зиной, и Дашей. Но он так же искренне восхищался и другими медсёстрами, видя, как самоотверженно, просто и старательно они делают свою тяжёлую работу. Как ухаживают за ранеными, убирают за ними, заботятся о каждом и просто жалеют и утешают.
Было видно, что они понимают, как трудно взрослому сильному мужчине столкнуться так вот «в лоб» со своей бедой. Бедой было ранение, а то и увечье, физическая слабость. Для многих мужчин настоящей бедой была потеря самостоятельности. Особенно в таких ежедневных, очень деликатных и простых вопросах, с которыми он теперь, после ранения, не мог справляться без посторонней помощи.
И сестрички своим внутренним женским, а скорее, заложенным в каждой настоящей женщине материнским чутьём угадывали, как трудно приходится раненым. Женщины безропотно сносили и прощали раненым все их срывы и невольную грубость, когда у раненого мужчины недоставало сил держать в узде своё раздражение, отчаяние, боль и жалость к себе. А срывы эти случались у многих и постоянно.
Сложности были связаны не только с тяжёлым положением раненых бойцов. Иные, особенно такие, как Маркин, в присутствии красивых девушек начинали просто дуреть. Человека как подменяли. Появлялась развязность, пошлость в общении, а иногда и просто грубость. Иван как мог старался сдержать этот неприятный, совершенно, по его мнению, «не мужской», а какой-то «кобелиный» натиск. Он постоянно заступался за девушек, затыкая и урезонивая особо ретивых бойцов. Но если за Зину особенно и не надо было заступаться – она и сама никогда не лезла за словом в карман и умела с ходу крепко отшить грубияна, – то Даша была на это просто неспособна.
Какое-то время Маркин повадился дразнить Дашу. При этом, с оглядкой на Ивана, пытался делать это исподтишка. Обращаясь к ней, он начинал нараспев тянуть:
– Даш, а Даш! Ну дашь? Дашь карандаш? Дашь иль не дашь?
Даша при этом краснела, терялась, а Маркин начинал хохотать.
Пришлось Ивану отучить Василия и от этой привычки.
Но, несмотря ни на что, никто из медсестёр не появлялся в их палате с хмурым лицом либо в дурном настроении. Всегда у них находилось ласковое и нежное слово для каждого. Иван понимал, как непросто им это давалось.