Трудно было Ивану слушать это. В такие моменты он сильно досадовал на своё вынужденное бездействие. Всеми мыслями, всей душой своей он был там – на горящих и дымящихся улицах родного города. Туда он стремился – в эту драку, к своим. И страстно желал как можно быстрее выписаться из госпиталя.
В одном из вечерних сообщений упоминалось об ударах, наносимых немецко-фашистским войскам кораблями Волжской военной флотилии. Сообщалось о том, как они истребляют батальоны немецких и румынских солдат, подбивают танки, подавляют артиллерийские и миномётные батареи противника. Ивана при этом охватывала неописуемая гордость за Александра Дудку. Он знал, что эти сообщения были и про Сашку, что тот лихо воюет на своём бронекатере. Его бронекатер выполнял боевые задачи: артиллерийско-пулемётным огнём уничтожал противника, обеспечивал снабжение наших войск на правом берегу, доставляя боеприпасы и продовольствие, а главное – эвакуировал на левый берег раненых. Ивану представлялось весёлое, азартное и злое лицо Сашки, лупящего из своих крупнокалиберных пулемётов по врагу. Он чувствовал, что Саня жив и дерётся отчаянно.
В сводках Советского информбюро каждый день подробно перечислялись количественные потери фашистов в живой силе, технике, но никогда ничего не сообщалось о наших потерях. Но все в палате представляли себе их ужасающий масштаб. О наших огромных потерях в боях за Сталинград становилось понятно из разговоров вновь прибывающих в госпиталь раненых.
В самые первые сентябрьские дни бои в городе были тяжелейшими, критическими в истории всей обороны Сталинграда. Враг, не считаясь ни с чем, бросил на город свои отборнейшие кадровые дивизии, танки, сотни самолётов. Сосредоточил огонь тысяч орудий. Немцы через развалины города рвались к Волге, в район переправ.
Все рассказы раненых, сбивчивые и обстоятельные, эмоциональные и сдержанные, подробные, последовательные и «перепрыгивающие» со дня на день в разной хронологии, сливались у Ивана в голове в одну большую картину тех жарких дней.
Иван жадно слушал, и ему представлялись улицы Сталинграда такими, какими он их помнил с детства. Родной город уже никогда не будет прежним, каким он сохранился в памяти людей, живших здесь.
Многие рассказывали неохотно. Давила тяжесть воспоминаний об этих жестоких боях. Защитники сражались с захватчиками всюду, где только появлялась первая возможность: в узких переулках и на широких сталинградских площадях, в огородах, садах, крутых оврагах, городских канавах. С фашистами дрались в домах, квартирах, подъездах, на этажах и в комнатах, среди остатков домашней обстановки, сломанной мебели, разбросанных вещей, цветов в горшках, стоящих на разбитых подоконниках, книгах, оставленных жильцами. Дрались на раскуроченных кухнях, засыпанных осколками битой посуды, и в полуразрушенных подвалах.
Два дня назад к ним в палату из соседнего отделения принесли обгоревшего и раненного в ноги бойца Евгения Мышкина. Весь первый день полностью забинтованный, короткий и полноватый Мышкин лежал молча, тяжело и удручённо вздыхал, кряхтел и ворочался на койке. Он напряжённо слушал, о чём говорят в палате, и почти ни с кем не разговаривал. На все расспросы Маркина и других раненых Евгений отвечал односложно и неохотно, пристально и неторопливо разглядывая каждого вопрошавшего через узкую прорезь на туго обмотанной бинтами голове.
На второй день, отоспавшись, отлежавшись и словно присмотревшись более внимательнее ко всем, кто был в палате, и привыкнув к ним, Евгений разговорился.
Он был родом из Куйбышева. Дома у него остались жена с двумя дочками. К началу Сталинградской битвы Мышкин в звании сержанта служил пулемётчиком сводного полка стрелковой дивизии. Ранило его на второй день боёв в Сталинграде, после того как его дивизией была предпринята неудачная попытка отбить захваченный немцами аэродромный посёлок и им пришлось отступать с боями вглубь города.
Иван с другими ранеными слушал Мышкина.
– Рванули мы туда ни свет ни заря, – медленно, совершенно спокойным, ровным и тихим голосом, с которым так не вязались его блестевшие на сплошь забинтованной голове глаза, начал рассказывать Евгений. – Ещё и четырёх утра не было. И, представляете, сунулись мы к фрицам без разведки, артподготовки, естественно, и с воздуха нас тоже никто не поддерживал.
– Эх, авиация наша. Так её раз-эдак, – понеслось сразу со всех сторон. – Где она вся летает? Фашистов в воздухе – что комаров на болоте, а наших – шиш да маленько! Вот и долбят нас сверху, как букашек каких.