Я родился, когда Вовка мотал второй срок. Сидел он снова ни за что, только в этот раз как рецидивисту ему дали семь лет. С молоком матери я впитал предвкушение Вовкиного возвращения из тюрьмы. Но долгожданное знакомство с мифическим дядей оказалось весьма прозаичным. Вовка ни о чем интересном не рассказывал, был себе на уме. Когда снимал рубашку, выставляя напоказ изрисованное тело, я всегда отводил глаза, хотя мне жутко хотелось как следует рассмотреть замысловатые картинки. Отчего-то было страшно, что Вовка рассердится, если заметит, что я таращусь на него. Отвесит губу, посмотрит исподлобья…
И вот мой отец взял и этого Вовку отмутузил.
Я здорово перепугался в тот день – драка вышла лютая, в какой-то момент Вовка даже вытащил нож, но в моих впечатлениях страх почти без следа растворился в более сильном чувстве – в гордости за отца и восхищении им: сила его сияла ослепительным блеском. Вовка ничего, абсолютно ничего не мог противопоставить этой силе и лишь шатался, как набитый стружкой болван. Отец превосходил его во всем – был сосредоточен, в каждом ударе четок и в этой четкости милостив. Бил не остервенело, без злобы. Бил только потому, что так надо.
Драка началась в ограде – в обнесенном навесами и постройками дворике бабушкиного дома.
Я был в доме, когда раздался топот и шум. Вслед за бабушкой я выскочил на крыльцо – на серых, иссушенных солнцем половицах двора уже багровели густые капли крови из рассеченной Вовкиной брови. Казалось, любой другой человек, попав под кулак моего отца, не смог бы остаться в сознании, но Вовка долго не падал. Бешено вытаращив глаза, оскалившись и хрипя, он снова и снова кидался навстречу очередному удару.
Бабушка сначала пыталась перехватить своими сухонькими ладонями вскинутые по-боксерски Вовкины руки с иссиня-серыми перстнями на пальцах; плаксиво, с отчаянием она заклинала сына: «Вофка… Вофк…», но выбеленный безумием взгляд на искаженном лице был глух. С воем и причитаниями бабушка убежала звать кого-нибудь на помощь.
Из забрызганной кровью ограды драка переместилась в пыльный огород. Там бывший боксер с нарисованным на груди патлатым Христом наконец-то был отправлен в нокаут.
Разодранная рубашка повисла на отце лоскутами.
У отца тоже имелась татуировка – щит и меч на левом плече. Мой отец служил в погранвойсках. Раздосадованный тем, что я стал свидетелем неприятных событий, он попытался меня подбодрить. «Ничего, – сказал, – не обращай внимания».
Мы зашли в дом. Я стал собирать рассыпанные карандаши. Отец прошел к ведрам с колодезной водой.
Когда через минуту распахнулась тяжелая дверь и из сумрака сеней в избу ворвался взлохмаченный Вовка, я сразу увидел в его кулаке нож. Отец стоял спиной ко входу и пил. Обомлев от ужаса, я едва успел пискнуть, как в тот же миг Вовка и выбитый из его руки страшный самодельный нож разлетелись по разным углам. Отец даже ковша из руки не выпустил. Желтой эмалированной посудиной он, кажется, и приложил обезумевшего дядьку по дурной башке.
Хотя и на этом драка не закончилась.
К собравшимся перед домом соседским мужикам отец вышел в новой рубашке. Я находился рядом. Теперь бабушкины причитания приглушенно доносились из дома, где Вовку с закатившимися бельмами переложили с залитого водой пола кухоньки на кровать.
«Убил! Уби-ил!» – голосила бабушка, глотая слезы. Было неприятно, что виновником всего случившегося она считала отца, но я-то знал, что он бы никогда не полез в драку, не имея на то причины. Мама в тот день дежурила на заводе и не могла ни на что повлиять. Будь она с нами, наверняка бы во всем разобралась.
Вдруг одно из окон с треском распахнулась, дзинькнуло стекло – это Вовка со всей дури саданул по раме тяжелым табуретом и, как в американском фильме, «щучкой» выпрыгнул в палисадник, словно несколько минут назад не он, пуская изо рта кровавую пену, лежал с запрокинутой головой. Мужики с недокуренными цигарками оторопели. А из палисадника в нашу сторону полетел вывернутый из клумбы старый сырой кирпич. С глухим стуком он подкатился по земле под самые ноги. Обескураженный то ли неугомонностью шурина, то ли его удивительной живучестью, отец с какой-то обреченной деловитостью снова шагнул навстречу Вовке, который, как зомби, поднялся в зеленом палисаде, сжимая в пятерне еще один грязный кирпич.
Перехватив вскинутую руку с кирпичом, отец несколько раз с оттяжкой, от плеча впечатал кулаком в отекшую, черную морду, пока Вовка снова не закатил глаза и не повалился в траву.