Сила отца заключалась прежде всего в том, что он все делал ровно так, как нужно было делать в тот или иной момент.
Мой отец был сильный. Был… в моем детстве. Он мог легко, как цирковой силач, поднимать на бабкином коромысле сразу четырех уцепившихся за ведра детей – меня с братом, нашего дружка Серегу Самохина и вечную плаксу Наташку Бондарчук.
А еще как-то раз отец срубил сосну, росшую на краю поселка возле нашего картофельного поля и бросавшую на участок щедрую тень. Сосна была такая, что мы с братом могли обхватить ее только вдвоем. Бензопилы в поселке тогда никто не имел, поэтому отцу пришлось со многими перекурами кромсать пахучую древесину топором целый вечер. Уже в сумерках раздался долгожданный треск, и сосна с тяжелым выдохом гулко рухнула вдоль крайнего ряда картошки – точно туда, куда и было задумано.
«Вот так, – сказал отец. – Ну-ка, посчитайте, сколько в ней шагов». Мы с братом прошли от обрубленного комля до самой макушки, переступая пахнущие смолой ветки и скользя подошвами по желтому шелку обломанных сучьев. Пока мы вернулись с результатами подсчета, отец успел скурить папиросу.
Постепенно сила оставила отца. Ушла вслед за моим старшим братом Пашкой, который умер года через два или три после того, как отец срубил сосну, а потом подрался с Вовкой. Образовавшуюся пустоту стала заполнять слабость. Я сразу ее узнал. Задолго до всех бед, когда мне было лет пять или шесть, я уже видел ее однажды.
В то утро мать была на смене, брат тоже был чем-то занят, и дома остались только мы с отцом. Я чистил зубы, когда в дверь позвонили. Отец открыл, и я услышал, что это с почты нам принесли телеграмму. Мне очень хотелось увидеть настоящего почтальона, но пока я прополаскивал рот, отец уже щелкнул замком. Вместе с телеграммой он прошел на кухню, и вдруг я услышал, что он как-то странно засмеялся. Обычно он смеялся по-другому: громко, откидывая голову вверх, а тут захихикал в ладонь, словно старался, чтобы его никто не услышал. Раньше нам никогда не приносили телеграмму, и мне стало интересно, как она выглядит. Я быстренько утер лицо полотенцем и с улыбкой вышел на кухню. Отец стоял у окна и, судя по содрогающимся плечам, едва сдерживал смех.
– Пап? – окликнул я.
Почему-то мне представилось, что телеграмму прислали из Москвы и в ней написано, что нас с братом или всю нашу семью приглашают для съемок в кино. Может быть, в продолжении истории про Электроника или что-нибудь вроде этого. А почему бы и нет? Я часто об этом мечтал и был уверен, что для приключенческих фильмов лучше актеров, чем мы с братом, не найти. Отец обернулся и вдруг странно сморщился, будто съел ложку лимонной кислоты.
– Моя мама… умерла, – успел сказать он, прежде чем я понял, что он вовсе не смеется.
Тогда я очень испугался. Не потому, что представил бабу Маню мертвой, лежащей в гробу со сложенными на груди руками. Она жила в другом городе, и я видел ее только на фотографиях. Вживую мы встречались всего раз или два, когда я был совсем маленький. Об этих встречах остались весьма смутные воспоминания, поэтому баба Маня, откровенно говоря, никогда не ассоциировалась у меня с живым человеком. Представить ее мертвой оказалось очень легко. Но в тот день, когда пришло известие о ее смерти, я испугался не ее призрака, а вида плачущего отца. В какой-то момент он заплакал по-настоящему: с его носа капали слезы, он всхлипывал и кривил рот.
Я впервые увидел отца слабым.
В детстве самым большим моим страхом было услышать в небе гул немецких самолетов, а следом тяжелый свист падающих бомб. Так начинались многие фильмы о войне, и я часто представлял, что будет, если война однажды ворвется и в нашу жизнь. Но оказалось, что не менее страшно увидеть плачущего отца и почти физически ощутить грань, за которой на смену беззаботному, полному солнца миру внезапно может прийти другой мир – вовсе не такой, как прежний.
Баба Маня жила в далеком, сказочном городе Хабаровске. На ее похороны нужно было лететь на самолете. Я был невероятно счастлив, что отец взял меня с собой. Брату из-за школы в тот раз пришлось остаться дома. Мать собрала наши вещи в большой коричневый чемодан. Отец больше не плакал.
Сказочный Хабаровск оказался угрюмым и серым. В бабушкиной квартире на улице Большой хозяйничала женщина в темной косынке, она говорила тихо и печально, но глаза ее были сухи. Иногда она даже слегка улыбалась, обнимая вновь приходящих гостей.
Я удивлялся, что многие взрослые, заметив меня, безошибочно угадывали мое имя. «Это, наверное, Сергунчик?» – говорили они. Иногда добавляли «большой уже» или «похож». Иногда спрашивали, не помню ли я их. Я их не помнил и от этого стеснялся.