Время в квартире у бабушки тянулось очень медленно, и мне стало невероятно скучно. В квартире хранилось много старых журналов и книг, но совсем не было игрушек. Возможно, какие-нибудь игрушки лежали в той комнате, куда меня и мою двоюродную сестру Таню не пускали. Таню я тоже раньше видел только на фотографиях. Таня уже умела читать и листала книжку про лукового человечка Чиполлино, я сидел рядом и разглядывал картинки. Выходя из запретной комнаты, мужчины и женщины тихонько прикрывали за собой дверные створки и шли на кухню или в подъезд, вынимая из карманов папиросы.
В какой-то момент за приоткрывшейся дверью я заметил сидящего на стуле отца. Он молчал и смотрел куда-то в сторону. Мне захотелось рассказать ему, что с читающей не вслух, а про себя Таней мне очень скучно. Распахнув приоткрытую дверь, я увидел нескольких сидящих на стульях людей и краешек обитого красным бархатом гроба. От неожиданности мне показалось, что белое покрывало в гробу шевельнулось, и я испуганно заревел. Ко мне со всех сторон потянулись холодные руки.
С той поры моим главным страхом стали не падающие с неба бомбы, а красный бархатный гроб. Иногда мне снилась встающая из гроба старуха, и я с визгом просыпался, а потом долго лежал с бьющимся сердцем в объятиях мамы, которая всегда спешила в комнату меня успокоить. Еще я боялся наступать на еловые ветки, которые кидают на асфальт, провожая покойника в последний путь. Во дворе у нас говорили, что, если на такую ветку наступить, кто-нибудь в твоей семье непременно умрет. Я всегда старался проклятые ветки обходить, но от появления в моей жизни еще одного гроба это не помогло.
Если представить память в виде протянутой из прошлого веревки с прицепленными к ней фотографиями, то от глянца детских лет, где отец еще был способен удерживать на плечах маленький мирок нашей семьи, до холодного полароида первых лет ельцинских реформ и первых обманутых надежд – отрезок довольно короток. Куском мыла сила отцовского духа скользнула по этому отрезку и покинула его так же быстро, как с Сенатского дворца в Кремле спустили красное знамя, а болезнь со страшным названием «рак» сожрала моего брата.
Потеряв сразу несколько точек опоры, отец сорвался в слабость, как в разверзшуюся бездну. Впрочем, образ падающего в пропасть героя слишком красив. Оказавшись в трещине, мой родитель нелепо раскорячился и заскулил. Смерть сына, служившая в первые месяцы законным оправданием проливаемых над стаканом алкоголических соплей, вскоре стала способом их монетизации. Как не налить человеку, когда у него такая боль, как не дать в долг, когда такое горе…
В условиях свалившихся на страну рыночных отношений с работой стало туго. Спрос на рабочие руки значительно уступал предложению, поэтому директора предприятий и бугры строительных бригад не видели смысла цацкаться с ненадежными работниками. За работу нужно было держаться. Но мой отец, нелепо барахтаясь в трещине, сохранять нужную хватку не мог.
Перед собутыльниками он любил козырять: «Я сварщик шестого разряда!» И божился: «Под любое давление трубу заварю». Только никаких труб он давно не заваривал. Даже в самых мутных шарашкиных конторах его загулы не терпели. Слабость не позволяла держаться за работу, слабость постепенно отнимала все. И все же добывать на выпивку мой папаша умудрялся постоянно. После второй, третьей рюмки на его поникшем носу возникала ненадежная капля, отец начинал жалобно выскуливать имя моего умершего брата. Происходило это постоянно, вне зависимости от места употребления спиртного – на нашей ли кухне, когда мать была на смене, на скамейке среди двора или на крыльце гастронома.
Худшим вариантом я считал, когда «концерт» начинался во дворе. Я злился и на забулдыгу-отца, и на соседей, которые, глядя на него, сочувственно качали головами, и на себя за то, что весь этот позор происходил не в чьей-то, а именно в моей жизни.
Длительные отцовские запои изредка прекращались. Тогда он долго шумел тугими струями душа, звякал о край ванны бритвенным станком, а после, розовощекий и причесанный, шел на кухню хлебать из огромной миски горячий суп. При участии матери почти всегда для отца находилась та или иная подработка, и он говорил о предстоящей работе с радостью и надеждой. Всякий раз в такие дни мне трепетно мнилось, что жуткий период слабости и разочарования навсегда остался позади.
Поездку в ягодный питомник организовал профком завода белково-витаминных концентратов, где мать трудилась, сколько я себя помнил. Заводчане получили возможность бесплатно запастись ягодой в качестве бартерного расчета. Насобирать можно было и для личных нужд, и на продажу. Сама мать поехать не смогла, поэтому договорилась, чтобы поехали мы с отцом. Отец в тот период как раз не пил и с радостью согласился на экспедицию.