Каждый взрослый герой здесь живет «в скорлупе своих обид», мир его «покрыт сажей», а маленькая Маша совсем не хочет становиться похожей на одного из них. Собственно, главная проблема взрослых, как и в «Чучеле», с которым роман, безусловно, во многом перекликается, – это слепота. Причем мотив слепоты духовной здесь сопряжен с мотивом физической: маленькая Маша чуть не лишается зрения, а тетка только после потери одного глаза вдруг открывает себя настоящую. Впрочем, это не единственный сквозной образ в тексте – остальные, как сочные ягоды в лесу, лучше искать самим.
Рассказы К. А. Терины разнообразны и по жанру, и по стилю – некоторые напоминают короткую прозу Маркеса, некоторые – страшные сказки братьев Гримм, некоторые – фантазии Стругацких; одни описывают ужасы стимпанка, другие – настоящее с ноткой счастливой магии, а третьи – альтернативные миры будущего со змееносцами. Казалось бы, сложно охарактеризовать весь сборник – что же, это действительно непросто. Однако каждая история, вне зависимости от обозначенного стиля и жанра, – это своего рода притча. К. А. Терина превращает обычных людей в богов и монстров: мелодии их души зачастую страшны и печальны, но это не приводит ни к каким видимым метаморфозам; не будет превращений ни в ослов, ни в отвратительных насекомых. Нет, метаморфозы здесь происходят глубоко внутри – не в конкретно взятом человеке, а в его природе. Кажется, весь сборник и есть ее дотошное исследование; даже, вернее сказать, безобидный эксперимент над ней. Все это приводит к зыбкости не только сюжетной, но и языковой реальности. Местами автор поэтична настолько, что слышна музыка текста: порой такой эффект достигается с помощью грамотно подобранных метафор и череды быстро сменяющих друг друга образов, а порой – с помощью ритма.
Иными словами, «Все мои птицы» – эта огромная лаборатория, полная зеркал. Здесь все подвижно, все меняется, все не то, чем кажется, – а в отражениях нет-нет да и увидишь себя, вывернутого наизнанку. И узнаешь куда больше, чем собирался.
Одна из главных характеристик современной фантастики в широком смысле – ее эклектичность, и к «Году Горгиппии» это особенно применимо. Перед читателем раскидывается удивительно похожий на античность мир: здесь есть полисы, Колхида и Скифия, здесь чтят искусства, здесь проводят Олимпийские игры, – который, однако, наследует нашей давно погибшей цивилизации – в тексте встречается хронология «после нашей эры». Софа Вернер метко называет это этническим постапокалипсисом. Катастрофу человечество помнит, но смутно. Пытается изучить достижения далекого прошлого в институте лженауки и искусств. И вот новые Олимпийские игры объявлены в городе Горгиппии. Выбрано три чемпиона, каждый из которых может собрать свою команду атлетов, но… игры эти будут необычными. Потому что впервые явятся сами боги – Солнце, Земля и Море, – чтобы изменить правила игр. Но что, если власть этих загадочных не так уж и крепка?
«Год Горгиппии» – этакая светлая версия «Голодных игр» в античном сеттинге и, безусловно, почти академический пример yong adult. В тексте различимы две сквозные темы. Одна весьма характерна для прозы о молодых взрослых – это избранничество; будучи избранным, одарен ты или проклят, становишься счастливее других и выше их или, наоборот, лишаешься базовых ценностей – друзей, любви, счастья? Все три центральных персонажа так или иначе задумаются об этом, но больше всего стеклища достанется Шамсии, чемпионке народа скифов. Вторая тема куда более характерна для совершенно другой прозы, однако неплохо дополняет первую – это смена поколений. В данном контексте – смена божественной власти. Старые боги мира Софы Вернер, возможно, слишком таинственны и дряхлы – и, согласно естественному ходу вещей, должны будут уступить место новому поколению. Но захотят ли?