– Пардон, – присвистнула дама, и свисту этому позавидовал бы даже красный советский кирпич, летящий с крыши. – Я только зашла, с этими головорезами разве переодеться?
И не успела она запахнуть халат, как на веранду из-под ее руки высыпала тройка мальчишек – все на одно лицо. Они стали о чем-то спорить, а потом уперлись тремя парами глаз в Диану и замолчали, притихли.
– Я – Вениамин, старший тут, – важно выступил вперед один из парней и протянул Диане ладонь.
Диана замерла, я тоже. Погоня за платьем давно превратилась в сюр, которому для полного счастья не хватало драматического финала: сейчас эта тетушка скажет, что продает платье и коньки в надежде покрыть долги, и, вообще, дом тоже заложен давно, а они – банкроты, потому что в новые времена манеры и родовитость никто не ценит.
Я подтолкнула Диану. Она пожала руку Вениамину и сорвала невидимый предохранитель: мальчишки снова загалдели.
– Диана. Фигуристка, – сказала Диана, подумав, и я заметила, как дама в дверях улыбнулась.
– Что же вы на пороге… Пойдемте, пойдемте, милости просим! – засуетилась дама, полы халата заметались по паркету, и мы проследовали за ней. – А ну марш в дом! – прикрикнула она на своих мальчишек менее милостиво. – Вот шпана, а!
Дама усадила нас пить чай, а сама завалила Диану вопросами. Диана еле успевала уминать предложенный ей зефир и горький шоколад («Я-то знаю, что фигуристам можно!» – изрекла дама), обжигалась горячим индийским чаем, но на вопросы отвечала резво, и сколько катается, помнила безошибочно, и какие прыжки уже знает, и сколько оборотов «сидит в волчке». Дама подливала кипяток и все спрашивала и спрашивала, а я смотрела на дочь и не замечала, что мышцы щек у меня начало ломить от улыбки и гордости.
– Ну так, платье, – сказала хозяйка наконец и вышла из кухни.
Вернулась назад она с легким куском ткани, сверкающим, невесомым, как тройной аксель в исполнении Валиевой.
– Вот оно, последнее осталось, все распродала, доче уже и не надо. – Она снова засуетилась, широкие рукава халата вздрогнули, или мне так показалось.
Диана привстала со стула и протянула руки к платью. Завороженная, дочь смотрела на него и не могла оторваться.
– Сначала руки – мыть! – отрезала дама и выпроводила Диану в ванную комнату.
«Сразу видно, мать четверых», – подумала я.
– Стразы тут «Прециоза», чешские, лучше всяких «Сваровски», никогда разницы не заметите, – продолжила рассказывать дама, расправляя нежную белую юбку с переходом в лиловый. – Ткань, видите, выкрашена, на заказ шили, где весь «Хрустальный» шьет, знаете?
Я мучительно пыталась вспомнить из своего «раздевалочного словаря мам» хоть что-нибудь про чешские стразы «Прециоза».
– Почему продаете? – буднично спросила я, чтобы хоть как-то поддержать беседу.
Дама резко замолчала.
– Я сейчас все продаю, – заявила она.
Я не стала больше задавать вопросов. Диана вышла из ванной и направилась в гардеробную на примерку. Платье село идеально: на ключицу легла нить искусственного ожерелья из страз, и Диана закружилась по просторной гардеробной комнате.
– Ну, принцесса, принцесса Диана! – смеялась дама, но теперь в этом смехе я ощутила нотку зависти, а еще – хруст перемороженного льда, который я успела выучить за время, проведенное на катке, и такую тоску, в которую нельзя заглядывать – утонешь, и не спасут.
Я спросила, где уборная, побоявшись, что в этом доме слово туалет – ругательное, и когда проходила мимо камина, зацепила взглядом рамку с фотографией: на фото мужчина, присев на одно колено, обнимал за плечи маленькую девочку в коньках, в бело-лиловом платье. Я остановилась, не дойдя до туалета. Угол рамки обвивала широкая атласная лента. Черная.
На автомате я преодолела череду коридоров и вернулась в гардеробную. Диана отказывалась снимать платье, дама умоляла подумать. Я почти силой стянула с дочери тугой, крепко сшитый купальник и заставила одеться в свое. Дама бежала за нами до двери. Я не хотела оборачиваться, клубок черствых ниток – жалости, злобы, страха – подступил к горлу.