— Позвольте предложить вам вина.
Все ли я правильно делал, нет ли — этого увидеть в глазах девушки я не сумел. Ладно, самое верное — держаться естественно. Даже если кому-то это и покажется комичным.
— С удовольствием, — улыбнулась моя соседка. Ей едва ли было за тридцать. Неброской расцветки свитер, твидовая юбка и туфли на низком каблуке не прибавляли ей лет, как раз наоборот, каким-то чудесным образом подчеркивали ее молодость и спортивность. Льняные волосы, открытый взгляд голубых глаз, чуть-чуть обветренная кожа — Урсула МакДоул была воплощением телесного здоровья и душевной бодрости.
Человек справа от меня являл ей полную противоположность. Прежде всего потому, что был мужчиной. К тому же Джеймс Форетт был дряхл. Руки его дрожали, как у завзятого алкоголика, а лысый череп покрывали коричневые старческие пятна, над которыми паутинками витало не больше десятка упорно споривших со временем волосков. Черный сюртук, слегка порыжевший от носки и лет, сидел на нем безупречно. Чепуха, конечно, но у меня возникло подозрение, что престарелый мистер Форетт затянут в столь же древний корсет, — иначе как с помощью китового уса в таком возрасте сохранить столь величественную осанку невозможно.
— Никогда не имел удовольствия обедать с русскими, — прошепелявил он, поднимая на меня бесцветные рыбьи глаза, в которых не было и намека на симпатию.
— Не могу сказать того же об англичанах, сэр, — ответствовал я. Джеймс Форетт мне не понравился.
Стивен Карпински, сидящий напротив, прыснул и покраснел, устыдившись своей несдержанности. Это был коротко стриженый парень лет девятнадцати в рубашке с распахнутым воротом. В дальнейшем я понял, что довольно расхлябанный внешний вид, смешливость и общая несерьезность не соответствуют внутреннему содержанию: Стивен изучал право в Кембридже, одновременно на практике постигая премудрости юриспруденции в конторе известного лондонского адвоката.
Миссис Носдах, представляя мне Карпински, ненавязчиво дала понять, что благоволит юноше. Сейчас же, после его смешка, взгляд ее был суров.
— Еще сыра, Стивен? — холодно спросила она.
— Спасибо.
— Спасибо — да, или спасибо — нет?
— Нет.
Глаза Карпински, прятавшиеся за длинными пушистыми ресницами, продолжали искриться весельем. Я подумал, что человек, умеющий смеяться, заливаясь при этом девичьим румянцем, наверняка хороший товарищ.
— Позволительно ли будет поинтересоваться, что привело вас в Лондон?
Мне показалось, Элвис Баум задал вопрос исключительно для того, чтобы, пустив беседу в новое русло, разрядить вдруг ставшую достаточно напряженной атмосферу за столом. Хотя он не был похож на чувствительную личность — напротив, эдакий «белый воротничок», требующий от окружающих высокой оценки своего статуса. Абсолютно спокоен и безгранично уверен в себе. Однотонный пиджак, неброская сорочка, галстук с эмблемой частной школы. Все свидетельствовало об уравновешенности мыслей и желаний, которых, должно быть, у него было не так уж и много — строго «по плечу».
Да, вопрос был задан не из интереса, а из желания вернуть учтивое безразличие нашему разговору. А еще в голосе мистера Баума слышались покровительственные нотки. Очевидно, он до сих пор считал Лондон «городом городов», где вершатся судьбы мира. И для него было естественно, что сюда стекаются люди со всего света. Даже из России.
Я кратко изложил причины, приведшие меня в столицу некогда могущественной империи, ставшей ныне всего лишь одной из ведущих держав. Мое сообщение возымело неожиданно сильный резонанс.
— Вы занимаетесь творчеством Конан Дойла? — удивленно переспросила Урсула МакДоул.
— И правильно делаете! — подал голос Джеймс Форетт, клацнув вставными челюстями.
— Шерлок Холмс — наше национальное достояние, — внушительно произнес Элвис Баум. — Как и…
— …колонна Нельсона, — подсказал Карпински. — И Вестминстерский дворец.
— Стивен! — Миссис Носдах укоризненно тряхнула седыми кудельками, сквозь которые просвечивала кожа. — Впрочем, вы правы: как Вестминстерский дворец. Мистера Холмса знают во всем мире.
— И любят во всем мире, — добавил я, поклонившись хозяйке.
— И будут любить! — изрек мистер Баум. — Он настоящий британец.
— Любят не за гражданство, — возразила Урсула, насколько я понял, вложив в слова толику иронии. — И не за национальность. Любят за человеческие качества.