— Что ушло, то ушло?
— Знаете, — он пристально взглянул на меня, — не хочется, чтобы все без остатка ухнуло в Лету. Кое-что не мешало бы попридержать, а кое-что из рухнувшего и назад вытащить.
Настала моя очередь внимательно посмотреть на него. Странные речи для его возраста.
— Вы полагаете, Стивен, колесо истории можно повернуть вспять?
— Не получится. Замедлить ход — и то не выйдет. Но если побежать назад, если побежать быстрее, чем вертится колесо, можно прикоснуться к давно прошедшему.
— Это поэтическое допущение?
— Отнюдь. Это возможно. Театр, кинематограф, книги… Только надо быть послушным зрителем и благодарным читателем. Всего-навсего. А можно играть самому.
— Играть?
— Соблюдая определенные правила и преследуя конкретные цели.
— Мне кажется, — вступила в разговор Урсула, — что порой целью становятся сами правила, неукоснительное следование им.
— Бывает и так, — кивнул Стивен. — Но это не отменяет истинных целей. Движение к ним может не осознаваться, но это не значит, что этого движения нет. Другое дело — достижимы ли эти цели! А каково ваше мнение на этот счет?
Вопрос не поставил меня в тупик.
— Цель, безусловно, достижима. Ведь цель любой игры — победа. В ней обязательно должен быть некто — в компании, содружестве с кем-то, в одиночку, — первым пришедший к финишу. В противном случае игра, как действо, теряет смысл, превращаясь в форму без содержания, в пустую трату времени и сил.
— Но коли есть победитель, — Стивен (я заметил) переглянулся с Урсулой, — должен быть и побежденный.
— Как говорят математики: это достаточно, но не необходимо. Побеждать можно не только противника, но и обстоятельства. Правда, обстоятельства здесь надо трактовать широко. Например, филателист становится победителем, заполучив вожделенную марку; клеящий самолетики, завершив сборку сложнейшей модели, — тоже победитель. Они достигли цели, никого не повергнув при этом в прах.
— Коллекционирование — это игра? — Урсула явно предпочитала четкие формулировки.
— Помилуйте, неужели вы думаете, что собирание кусочков бумаги с картинками и зубчиками по краям или создание миниатюрных копий самолетов — это занятия серьезные? Нет, разумеется, серьезные, но — лишь для тех, кто играет или болеет за играющих.
— Вы здраво мыслите, молодой человек, — раздался голос за моей спиной. Форетт и Баум подошли к нашему трио, превратив его в квинтет.
— Приятно слышать, — старчески пришепетывая, сказал мистер Форетт, — столь глубокие суждения о, казалось бы, столь незначительных вещах. — Жестом он пресек мою попытку подняться.
— Благодарю, — произнес я сдержанно, как истинный джентльмен. И откуда что взялось?! — Добавлю, что не считаю игру чем-то не стоящим внимания. Более того, убежден: играя, человек нередко проявляет свои лучшие качества.
— Это какие же? — спросил Элвис Баум.
Я поискал точный ответ, не нашел и начал осторожно:
— Речь, очевидно, надо вести не столько об упорстве, трудолюбии или отваге, решимости справиться с правилами, ограничивающими свободу играющего, сколько о том, что человек, поглощенный игрой, как бы обнажает себя, раскрывает свой характер. Он увлечен, следовательно — искренен, и ему нет дела до того, как он выглядит в глазах окружающих. Отпадает нужда в маске, которую он почти не снимает, по мере сил пытаясь соответствовать той или иной жизненной ситуации. Искренность! Сегодня это ценится превыше всего. Во всяком случае, мною, — закончил я, довольный, что в игре, в которую меня втягивают обитатели пансионата миссис Носдах, пока далек от поражения. Похоже, я даже сумел набрать кое-какие очки.
— Можно ли заключить из ваших слов, что вы не только приветствуете действо, называемое игрой, — прошамкал мистер Форетт, — но и сами по натуре игрок?
— Разумеется.
— У вас не осталось сомнений? — поинтересовался вроде бы совсем не к месту Стивен. Он сказал это как ученик, никогда не упускающий возможности подковырнуть педанта-учителя.
Мистер Форетт оставил вопрос без ответа и направился к дверям, что послужило сигналом — пора расходиться. Я еще раз пригубил портвейн, встал, пожелал доброй ночи и поднялся к себе в комнату.
Как следствие усталости, долгих разговоров и выпитого портвейна, меня посетила шальная мысль: «Может, там еще что-нибудь есть?». Оглядываясь на дверь, я исследовал бюро: простучал стенки, вынул ящики из гнезд — и все на предмет обнаружения еще каких-нибудь тайников.
Ничего — ни тайников, ни рукописей в них. И все же поиски мои не были такими уж безрезультатными. Кое-что я обнаружил, и это «кое-что» наводило на размышления. При изучении «анатомического строения» бюро выяснилось, что механизм, открывающий тайник, в котором лежал пакет, срабатывал не только после нажатия на вензель. Срабатывал он и после поворота на девяносто градусов некоторых столбиков в обрешетке; срабатывал, если сдвинуть с места письменный прибор с пустыми чернильницами и разовыми ручками «Бик»; срабатывал механизм после еще десятка различных манипуляций с деталями конструкции и аксессуарами бюро. Логики в этом не было. Хотя — почему? Логика в этом имелась, если допустить, что кто-то хотел, чтобы пакет был найден! И еще это лишний раз говорило о том, что рукопись — фальшивка. С каким бы намерением мне ни подсунули ее, никто не стал бы использовать для этого настоящий раритет. Вдруг я параноик? Возьму и изрежу на маленькие кусочки. Зачем рисковать?