В данный же момент у меня под носом была самая настоящая тайна. Не сулящая дивидендов, вообще какая-то… игрушечная, но — тайна!
Я сел в кресло перед холодным камином и раскрыл рукопись. Опять сначала? Нет, Холмс уверял, что в рассказе Уотсона есть все необходимое для вывода, значит именно на отчет доктора надо обратить самое пристальное внимание. Все остальное — интродукция, декорации, слова…
Вообще-то на Конан Дойла не очень похоже. Предложения длинные. Композиция рыхлая. И еще эти жалобы Холмса на тупость лондонских преступников, рассуждения о необходимости работы для полноценности своего существования, его манерничанье. Это уже было в других рассказах и повестях, причем короче, талантливее, ярче. А кокаин? Вообще банальность! От него, как колоритной детали повествования, в конце концов отказался и писатель и, естественно, его герой. Помнится, Уотсон приписывал себе эту заслугу: мол, благодаря его увещеваниям…
Я нашел нужное место, закурил и углубился в чтение.
— Не желание помочь инспектору, но стремление установить истину двигало мной, когда я предложил составить ему компанию и отправиться с ним на Кенсингтон-роуд. Ах, если бы вы были рядом в тот момент! Но я не мог призвать на помощь ваш ум, Холмс. Послать за вами в клуб «Диоген»? У меня было такое намерение, но я отказался от него — вдруг дело окажется до обидного легким? Получится, что я напрасно оторвал вас от содержательной беседы с братом. Знаю за собой грех: я драматизирую любую ситуацию. И хотя в данном случае, казалось бы, ни о каком сгущении красок и речи быть не могло, я напомнил себе, что с обстоятельствами трагедии знаком лишь со слов Лестрейда. Вот если бы я сам…
Я умолк, смутившись.
— Вероятно, — сказал Холмс, — вы полагали также, что, окажись на поверку задача не слишком запутанной, справитесь с ней самостоятельно.
Прямота моего друга, не терпящего околичностей, задела меня, но право побежденного — высоко держать голову, поэтому я с достоинством произнес:
— Я переоценил свои силы. Но стремление к истине не может порицаться.
— У меня и в мыслях такого не было! — заверил меня Холмс.
Я помолчал, давая почувствовать весомость моего признания, и лишь после этого заговорил снова:
— Инспектор с иронией отнесся к моему предложению, но возражать не стал. Мы вышли на улицу. Лестрейд поднес к губам свисток. Две пронзительные трели улетели в туман, устилавший Бейкер-стрит.
«Я приказал кэбмену обождать. Он где-то здесь».
Инспектор неопределенно повел рукой, потом снова дважды подул в свисток. Послышался стук копыт, и из тумана выплыл хэнсом. Мы забрались в него. В крыше над нашими головами распахнулось окошечко, и хриплый голос спросил:
«Куда изволите, джентльмены?»
«Кенсинггон-роуд», — отрывисто бросил Лестрейд.
Окошечко закрылось. Щелкнул длинный кнут, и хэнсом покатил по брусчатке.
Экипаж качало на неровностях мостовой, и я, помнится, подумал, что в обычном четырехколеснике трясло бы куда меньше. Но Лестрейд неизменно отдает предпочтение двухколесному хэнсому. Возможно, как и многие, он чувствует себя неуютно в замкнутом пространстве кареты. А может быть, ему импонирует, что встречные видят его и… узнают. Тщеславие, знаете ли!
— Мы излишне много времени уделяем инспектору, — тоном моралиста заметил Холмс. — Кстати, Уотсон, не удивительно ли, что конструкций, подобных хэнсому, нигде в мире больше не встретишь? А ведь как рационально! Возница на запятках и поверх крыши-навеса правит лошадью — его спина не маячит перед вашими глазами. Ни дверей, ни окон: прохладно в ненастье, но как же хорошо летом в погожий день! Вы согласны?
— Согласен. Вообще, изобретение такого экипажа свидетельствует об одаренности нации, представители которой способны на любую вещь взглянуть с непривычной точки зрения. Но мы отвлеклись!
— Вы так считаете? — спросил Шерлок Холмс с улыбкой. — Что ж… Вы рассказывали, как на пару с Лестрейдом отправились в путь сквозь туман и Лондон…
— Потребовалось немало времени, чтобы добраться до Кенсингтон-роуд. Лестрейд всю дорогу ругался сквозь зубы. Было слышно, как над нами точно такими же словами клянет непогоду кэбмен.
Наконец хэнсом остановился.
«Хопкинс!» — позвал Лестрейд, когда мы оказались на мостовой.
«Здесь, сэр», — откликнулся, появившись как из-под земли, богатырского сложения констебль.