— Высокая честь, — усмехнулся я.
— Вы что же, — Джеймс Форетт чуть не подпрыгнул, — сомневаетесь, что быть среди людей, восхищающихся гением Великого Детектива, — высокая честь?
— Отчего же? Я с удовольствием.
— Закон обратной силы не имеет! — Мистер Баум расцепил руки, взял бокал с портвейном, отпил. — Плохи правила или хороши, но вы не выдержали испытания и, следовательно, не можете стать членом нашего Союза.
— Вы имеете в виду это? — Я достал из внутреннего кармана пиджака пакет с рукописью. — Это главное испытание?
Элвис Баум с нескрываемым торжеством смотрел на меня.
— Да, это главное испытание. И вы проиграли!
— Таинственная смерть Генри Райдера… — задумчиво сказал я. — Но позвольте спросить, кто сочинил сей опус? Это такой же Конан Дойл, как я — Агата Кристи!
Язвительность моих слов заставила уста мистера Баума двигаться быстрее.
— По моей просьбе рассказ написал секретарь Союза, автор многих детективных романов. До вчерашнего вечера никто из присутствующих его не читал. Так что игру мы начали вместе, и это честно, каково бы ни было на сей счет мнение мисс МакДоул.
— И кто-нибудь установил истину? — с невинным видом спросил я.
— К сожалению, нет, — вынужденно признал мистер Баум, обведя глазами собравшихся в гостиной.
— В таком случае, по логике, вы все должны подать заявление с просьбой об исключении из Союза.
— Вы забываетесь! — отстучал протезами Джеймс Форетт.
— Но ведь все должно быть по справедливости, разве не так? — я наслаждался положением деревенского простачка.
В тишине раздался смех Урсулы. Засмеялся и Стивен.
— Вы угодили в собственную ловушку, господин председатель, — подвела черту миссис Носдах.
— Не мое дело разбираться в тонкостях устава чужого монастыря, — улыбнулся я побагровевшему Элвису Бауму. — Хочу сказать о другом. — Миролюбивая улыбка полетела и к мистеру Форетгу. — Помнится, вчера я говорил, что, по моему убеждению, игра — это серьезно. Но серьезность, заключенная в игре, — особого порядка. Она тем и хороша, что вбирает в себя некоторую несерьезность, условность. Иначе правила становятся прокрустовым ложем, красными флажками загонщиков, а волк и охотник, как ни верти, не в равных шансах на выигрыш. Сознательно или нет, но действо, в котором я был четвероногим, а вы — моими вооруженными противниками, по отношению ко мне оказалось лишено важнейшего компонента — удовольствия от участия в нем. И меня не тешит сознание, что я оправдал изречение латинян, начертанное на пакете, показав себя достаточно сообразительным человеком, которому действительно и слова довольно.
Я оставил за рамками первопричину моего обращения к электронным справочным базам — зачем кому-то знать о моих неладах с латынью? Кстати, это уже потом, когда я сидел перед компьютером, на экране которого светилось переведенное на английский высказывание древних римлян, мне пришла счастливая мысль поинтересоваться, нет ли в электронной памяти каких-нибудь сведений о Бауме, Форетте и других. Баума я нашел тут же. Обо всем этом я не стал распространяться и речь свою закончил так:
— И радость от победы, которую я сейчас все же испытываю, имеет горький привкус.
— Значит, пляшущие человечки открыли вам свой секрет, — мрачно констатировал председатель Союза почитателей Шерлока Холмса. Как и многие, он мог признать поражение, лишь раздробив его на части и принимая порциями, чтобы меньше страдали уязвленная гордость и непомерное самолюбие.
— Не мне — герою Конан Дойла, — поправил я Баума. — И давным-давно. В одноименном рассказе. Пройти проторенной дорогой — не велика заслуга.
— Постойте! Вы не о том говорите! — воскликнул Стивен. — Вы что, разгадали загадку?
— Этого не может быть! — с негодованием прошипел Джеймс Форетт. — Никто из нас…
— Вы — разгадали? — спросила Урсула.
Я взглянул на девушку и усмехнулся:
— Разгадал. И удивлен, что вам, англичанам, этот несложный ребус оказался не под силу.
— При чем тут национальность? — подозрительно прищурился Баум, и я вспомнил, с каким апломбом он говорил давеча об исключительности и достоинствах британского характера.