— Зачем?
— Писать.
— Что?
Тот снова взял его руку. Это было не больно — как будто его руки коснулась холодная вода уснувшей реки. Как будто свет далеких окон упал на кожу. Будто любопытная луна опустилась ниже, чем обычно.
— Стихи, — сказал тот. — Про это. Вы не понимаете? Вы отбили у меня пальцы, а мне они нужны. Иначе я не стал бы… Смотри. Я должен писать про это!
Где-то вверху по течению на берегу горел костер. На болоте опять надрывались лягушки — влажно и плавно. Царь лягушек решил, что все кончено. Дым спускался по воде, и грустно, по-детски пахло смолой. Луна опустилась еще ниже, и уронила между сосен голубые гипсовые осколки.
— Больно не будет, — пообещал тот. — Мне просто нужны ваши пальцы.
— Вы убивали!
— Нет. Я только забирал пальцы. Я должен писать. Если есть записная книжка в левой руке, значит, на правой руке должны быть пальцы, которые держат ручку. А у меня их больше нет. Их отбили. Не знаю, кто. Но мои пальцы у кого-то из вас.
— А если… — Ему в голову пришла идея, как успокоить маньяка. — Мы починим памятник? Восстановим его?
— Поздно. — Белая тень придвинулась еще ближе. — Дайте руку.
Бесполезный пистолет лежал рядом, в траве. Тень переступила с ноги на ногу, и земля под ним содрогнулась. Сколько должен был весить этот человек, если земля так тяжело отвечала его шагам? Он вспомнил про фонарик. Выцарапал его из кармана куртки, направил в лицо тому, кто стоял над ним. Грязное гипсовое лицо слегка растянуло в ответ полные, твердо очерченные губы. Луч фонаря ударил между сосен, коснулся пьедестала. Пустого.
— Дайте руку! Кто-то из вас забрал мои пальцы!
— Но это был не я, — прошептал он, глядя в белое лицо гипсовой статуи.
— Я не помню, кто из вас. Но вы тоже были здесь, и тоже ничего не сделали для меня. Вы только смотрели на меня, и ничего не делали. Мой дом сгорел. Моя любовь умерла. Но писать я должен, ведь я поэт.
— Мы восстановим памятник!
— Может быть. Потом. Но писать я должен сейчас. Ржавые прутья арматуры — то, что когда-то составляло остов отбитых пальцев, снова сплелись вокруг его руки. И он понял, что ответить нечего.
— Только пусть не будет больно, — из последних сил попросил он.
— Не будет. — Тот крепче сжал протянутые пальцы. — Все это в конце-концов понимали.
И в самом деле, было не больно. Как будто железо коснулось горячей плоти… Как будто серое гипсовое лицо попыталось улыбнуться. Лягучашья истерика охватила подгнившее летнее болото. И еще одно окно зажглось в дальнем доме. И последний луч солнца исчез за Акуловой горою.
— Откушена одна фаланга указательного пальца на правой руке… Средний, безымянный и мизинец обглоданы до костей. Рядом лежит пистолет.
— Почему он не стрелял? Пистолет в полной исправности.
— Возможно, сердце остановилось раньше, чем он успел выстрелить.
— Выяснить бы хоть, почему маньяк так привязан к этому месту! Именно к этому! Пол и возраст жертвы ему безразличны, но вот место!
— Возможно, ритуальные жертвоприношения?
— В конце концов, он попадется. Рано или поздно кто-нибудь его заметит и сможет описать.
Следователь обошел тело и остановился над обрывом. Внизу орали лягушки — как будто хотели дать свидетельские показания, да не могли, не зная человеческого языка. Он оглянулся на место происшествия — на памятник, который маячил в жидкой тени умирающих пихт.
— Вандалы повсюду, — произнес он. — Пальцы на руке отбиты, на колене — дыра. Можно подумать, что в памятник стреляли! Здесь когда-то жил Маяковский?
— Наверное, — послышалось из-за сосен. — Иначе зачем его тут поставили?
— Хорошо бы выяснить, кто изуродовал памятник? Рука повреждена очень похоже. Вдруг действовало одно и то же лицо?
— Будем говорить с соседями.
— Посадить бы здесь цветы, что ли? — Вздохнул следователь. — Починить памятник… Вы помните эти стихи: «В сто тысяч солнц закат пылал, в июнь катилось лето…»
— Это было давно, — безразлично ответили сосны. — В школе. Наверное, сейчас этого уже не проходят.
— Наверное, — согласился следователь, глядя вниз, на болото. — Как там дальше… «Была жара, жара плыла…» Не помню я этих стихов. Все забыл.
Билл БИКЕЛЛ
КТО-ТО ЖЕ ДОЛЖЕН
В первую же ночь на новой квартире я услышал, как он стучит в стену и вопит, будто помешанный. Я посмотрел на часы — двадцать минут шестого. Начинало светать. Я знал, что больше не засну, даже если он перестанет шуметь, но он не переставал. Я не мог этого вынести, хотя моя квартира находилась в противоположном конце коридора. Представляю, каково было ближайшим соседям.