— Лариса Витальевна. Прошу любить и жаловать! А попросту Рисочка! — прыгал вокруг нее Ведомский, потряхивая обгоревшим пузом.
Я представился, а Рисочка протянула мне руку для поцелуя, хотя обстановка совковой дачи не располагала к соблюдению этикета.
— Целуйте-целуйте! — продолжал балагурить дядя Макс. — Она у нас дворянка! Хохляцкая, правда, но что поделаешь? Какая есть.
Мы уселись втроем на веранде, а Ведомский колдовал над шашлыками во дворе, угощая нас дымом из мангала и время от времени выкрикивая ничего не значащие фразы из старых времен: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», «Эту песню не задушишь, не убьешь» и так далее. В общем, хозяин дачи развлекал сам себя, а Рисочка тихонько над ним похихикивала. Лиза молчала, тупо, уставившись в пустой стакан, и казалось, что стакан вот-вот начнет двигаться. Эта женщина была начисто лишена лицемерия и даже не пыталась делать вид, что ей приятно общество Ларисы Витальевны. Мне же необходимо было начать беседу, потому что я прекрасно понимал, что удача сама плывет в руки. Начал я традиционно, с географии:
— Так вы из Украины?
«Хохляцкая дворянка» посмотрела на меня с интересом, а Кляйн смерила презрительным взглядом. Она не сознавала уникальности обстановки, она не подозревала, что много лет назад, на этой самой даче дядя Макс с ее отцом демонстрировали друг другу своих любовниц.
— Почему вы в черном? — ответила Рисочка вопросом на вопрос. — Сегодня жарко, а вы в черном. У вас, наверно, траур?
Это называется ударом ниже пояса. Никто — ни Лиза Кляйн, ни Шурка — не заметили странной особенности моего гардероба.
— Вы наблюдательны, — похвалил я.
— Опыт работы в «ментовке», только и всего. Так у вас действительно траур? На сектанта вроде вы не похожи. А вот эти скорбные морщинки возле губ… Вам надо отпустить бороду! Правда, отпустите бороду!
Красавица внимательно разглядывала мое лицо, и, будь мы одни, пожалуй, начала бы откровенно кокетничать. Пока же кокетничали только ее глаза.
Неожиданно мы разговорились: об ее усопших родственниках, о кладбищах, о склепах, о мумиях и святых мощах.
— Эка вас понесло! — вмешался в наш пустой треп Максим Максимович. — А шашлыки вас еще интересуют или как?
Но во время обеда кладбищенская тема получила новое развитие.
— На папину могилу кто-то в последнее время приносит белые лилии, — сказала Лиза и тут же добавила: — Цветы не из дешевых.
— Твоего отца многие любили, — посерьезнев, сообщил Ведомский. — Ив школе, и в институте, и на заводе…
— Но живые лилии через тринадцать лет после гибели? — перебила его Кляйн. — На такую любовь способна только женщина!
— Ив самом деле, — поддержала ее Рисочка. — Я не знала твоего папу лично, но женщинам такой мужчина должен был нравиться.
— Ну-у! Девицам только подавай любовь! — воскликнул хозяин дачи и, чтобы закрыть незастольную тему, обратился ко мне: — Вот вы, молодой человек, могли бы ради любимой женщины совершить преступление?
Я не нашелся, что ответить, и на помощь пришла Лиза.
— Дядя Макс, мне кажется, ты от меня многое скрывал. Не пора ли приподнять завесу над тайной? Я не маленькая девочка, и умею держать удар.
— Что ты от меня хочешь?
— Ведь у папы была любовница, так?
— Он со мной не откровенничал на эти темы. И потом, ты помнишь, в каких мы были отношениях последние два года?
Бывший милицейский начальник пустился в пространные рассуждения. Даже если у вдовца имелась тайная любовница, что в этом предосудительного? Не считает же Лиза ее виновницей трагедии? А мотив? Не думает же она, в конце концов, что отец пал жертвой необузданных страстей? А как же быть тогда с коллекцией трубок и мундштуков? Украденная коллекция опровергает мотив необузданных страстей.
Примерно такими же словами я убеждал Лизу несколько дней назад. Наши с Ведомским взгляды на данный предмет оказались схожими. В тот миг меня насторожило, что Максим Максимович па протяжении тринадцати лет выгораживает любовницу погибшего друга. Что ему до Шурки? Кто она, собственно, такая, чтобы заставить пожилого, солидного человека с трепетом оберегать чужую тайну? И все-таки, даже в тот миг сомнения я не усматривал злого умысла со стороны моей старой подруги. К тому же, времени на раздумья у меня не было, потому что Лиза Кляйн наконец задала главный вопрос, и от реакции присутствующих зависело многое в моем дальнейшем расследовании.