— Если вы решили, что Широкова дома нет, значит, дверь была заперта, а не прикрыта и не захлопнута. Заперта на оба замка?
Зинаида Кондратьевна не спешила с ответом, она только часто дышала, не скрывая волнения.
— У кого еще могли быть ключи от квартиры?
— У Лизочки…
— А у Ведомского?
— Ну, что вы! Николай в последнее время с ним был на ножах. Да и в прежние времена ему ключей не доверяли. Маша вообще с трудом выносила этого человека. Уж она бы никогда с ним не породнилась!
Я подумал, что дядя Макс вполне мог сделать дубликаты ключей, ведь Лиза тогда жила в его доме. И все-таки этот мирный садовод-любитель не вязался у меня с образом убийцы, хоть он и гордился танками на будапештском мосту в пятьдесят шестом.
— А в котором часу вы пришли убирать квартиру? — спросил я напоследок.
— Я всегда приходила в полдень. Многолетняя привычка.
— Ив праздники тоже?
— Праздник, не праздник — для меня все едино.
— Кто первым обнаружил пропажу коллекции?
— Лизочка, конечно. Меня их семейные реликвии мало интересовали.
В тесной прихожей пахло нафталином. Бывшая домработница Широковых, наверное, мечтала, чтобы я поскорее убрался. Ведь последней фразой она выдала себя с головой. Теперь у меня не было никаких сомнений в том, что Зинаида Кондратьевна презирает и ненавидит своих бывших хозяев.
— Какие такие гости первого мая? — возмущалась Александра, когда мы с ней встретились через полчаса в ботаническом саду. — Коля терпеть не мог советских праздников! И уж точно никогда их не справлял. Тетка, видать, совсем из ума выжила!
— Почему тебя так взволновали эти гости? — удивился я. — Ведь Широкова убили утром второго числа. Или ты думаешь…
Догадка, осенившая меня в этот миг, была настолько очевидна и чудовищна, что я даже опешил от собственной прозорливости. А исказившееся Шуркино лицо только подтверждало мою догадку. Впрочем, от прежней Шурки не осталось и следа. На меня смотрели чужие, слегка прищуренные глаза. И в них было больше холодной ярости, чем проникновенной нежности по отношению к старому другу. И все же я сказал то, что хотел сказать.
— Ты осталась у него на ночь. Ты провела с ним вместе последнюю ночь. Ты была последней, кто видел его живым.
Шуркины губы задрожали. Она закрыла глаза. Из-под ресниц одна за другой выкатывались слезы и бороздили впалые щеки некогда цветущей красавицы-бригадирши.
Я предложил ей носовой платок, но она предпочла пудреницу.
— Ты ведь понимаешь, что это не я! — Она пудрила лицо и шмыгала носом. — Я ведь не способна на такое! И Колю я любила… За что мне его убивать?
— Во сколько ты от него ушла?
— В десять.
— Чего так рано?
— Дочка. Она была дома совсем одна. Всю ночь из-за нее как на иголках, но Коля не желал меня отпускать.
— А твой муж? Где он был в это время?
— На заводской турбазе, со своим цехом. Они уехали сразу после демонстрации и на все праздничные дни…
Потом Александра поведала мне, как дочка просилась с отцом на турбазу, но он не захотел ее брать, потому что преследовал иные цели. И все три дня был в стельку пьян. Не обошлось без милиции. Степан выбил стекла в директорском коттедже и ругался нецензурно. Посадили голубчика на пятнадцать суток.
Не знаю, зачем она мне все это рассказывала. Прорвало, что ли, на нервной почве? В конце концов пришлось прервать эту весьма поучительную историю.
— Кто, кроме тебя, был в гостях у Широкова первого мая?
— Наши старые знакомые, — не без ехидства усмехнулась Шурка.
— Неужели Ведомский?
— Со своей подружкой, — подтвердила она.
— А как же натянутые отношения?
— Для того и встретились, чтобы помириться и расставить точки над «i».
— Помирились?
— Я в их дела не лезла! — махнула она рукой. — Мужчины закрылись в кабинете и проболтали там не меньше часа, а мы с Рисочкой развлекались как могли.
— Например?
— Смотрели телек, наслаждаясь Ансамблем песни и пляски Советской Армии, и перекидывались фразами типа: «Обещают, что лето будет жарким» или «Вы не собираетесь нынче на юг?». Короче, обыкновенная светская беседа. А что ты, собственно, хотел?