— Это одноклассник мой, — сказал Влад, как следует приценившись к остаткам виски. — Когда мы уезжали из твоей хатки… кстати, Сена, у тебя в квартире все так отремонтировано! — то попросил своего приятеля присмотреть и за хаткой, и за песиком. Его как раз жена опять выгнала из дома, так он с восторгом согласился, до сих пор у тебя! Он с собаками никогда не общался, так чтобы не напортить, гуляет с ним раз по шесть на день и кормит… все время…
— О! — взвыла я, — нельзя же так!!! Испортит мне Лаврика!!!
— Сейчас к тебе поедем, — тихо икнула Тая, копаясь в секретере Марьи Петровны. Старушка тем временем что-то готовила для нас на кухне. Тая извлекла бутылку мартини, и я подумала, что этим стоит запить виски. Тая щедро налила нам вина и полезла к пузану.
— Я не смогу успокоиться, пока не убедюсь… не убеждусь…
— Вскрывай! — я присоединилась к ней. Тая в остервенении принялась дергать выдающуюся часть статуи, а Влад, попивая мартини, с интересом за нами наблюдал. Вскрыв тайник, подруга запустила внутрь руку и вытащила пригоршню драгоценных буках, сверху сиял скорпион.
— Ох… ты! — изрек Влад и пролил себе на штаны мартини. — Вау!
Он схватил скорпиона и завертел в руках.
— Золото, что ли?
— Отдай, дурак!
Не успела Тая выхватить жука у Влада, как вдруг бриллиантовая спина скорпиона подалась в сторону под пальцами Влада, и на ковровую дорожку посыпался какой-то желтоватый порошок.
— Ливасол! — крикнули мы с Таей одновременно и подставили ладони под драгоценную струйку.
Собрав все до крупицы на чистый листок бумаги, мы перевели дух.
— Пожалуй… — начала Тая.
— Пожалуй, да, — кивнула я, — ты права, передадим формулу и порошок Бенедиктову! И не надо так на меня смотреть, Тая! Я же сказала: формулу и порошок!
— Да? — расцвела подруга, прижимая к себе пузана с золотом. — Я согласна!
— А вы уверены, что это все золотое? — сказал Влад, рассматривая жучка скарабея, — что-то не похоже… Чья-то коллекция, да?
— Еда готова! — Мария Степановна внесла поднос с дымящейся вкуснятиной.
— Что это? — сладострастно принюхалась я. — Пахнет так божественно!
— Картошка с обжаренной кровяной колбаской, — Марья Степановна поставила явство на стол. — Однажды мы со Стешенькой были в Китае, зашли в ресторан, и нам предложили фирменное блюдо — суп из птичьих гнезд, звучало это так красиво, что мы заказали. А потом выяснилось, что это — слюна каких-то чаек… короче, не к столу будет сказано, ребятоньки! Так я и затребовала тогда что-нибудь получше, породнее, и принесли нам вот такую вот картошечку. Я в нее на всю жизнь и влюбилась! Ну? Что ж вы, ребятки, замерли? Стынет же вкуснятинка!
Олег МАКУШКИН
ЦЕНИТЕЛИ КРАСОТЫ
Нежные лепестки белых роз дышали влагой и свежестью, прозрачные капли застыли на складках цветочных венчиков. Бархатные на ощупь, розовощекие персики лежали на блюде дымчатого стекла, согревая своей мягкой ворсистой шкуркой его льдистую поверхность. Блюдо и ваза с розами стояли на маленьком столике с изогнутыми ножками, эбеновую поверхность которого украшала инкрустация из багряно-красной яшмы и густого, как мед, янтаря. Дополняли композицию два хрустальных фужера, наполненные прозрачным, но таящим в себе золотую искру южного солнца белым вином из авиньонской лозы.
Кардинал очень любил этот столик. Каждый день его слуга по-новому расставлял неизменные букет роз, вазу с персиками и бокалы с «Шато д’Орей», меняя форму, но не содержание безупречной композиции, столь изысканно совмещавшей в себе элегантность вкуса, цвета и запаха. Усевшись возле столика и расправив складки своей мантии, кардинал подолгу любовался этим произведением искусства, вдыхая нежный аромат роз, поглаживая кончиками пальцев шелковистую поверхность их лепестков, смахивая капли влаги с кожицы крутобоких сочных персиков. Он проводил ногтем по краю бокала и легким прикосновением своего металлического перстня пробуждал звонкий мелодичный голос холодного и прозрачного, как ледяная слеза, хрусталя, а затем не спеша выпивал вино, смакуя букет.
Кардинал был эстетом. Еще в молодости, до посвящения в сан, он, участвуя в хмельных студенческих пирушках, являлся на вечеринки во фраке и с бабочкой, эпатируя «золотую молодежь» своим явным пренебрежением их разнузданной манерой одеваться; пил шампанское, когда все остальные употребляли водку, причем пил всегда с большим достоинством, а ежели за здоровье дам, то и стоя, пусть дамы не всегда были способны это оценить; носил в кармане надушенный носовой платок, который доставал временами просто, чтобы понюхать, и предпочитал устрицы и фуа-гра более прозаическим блюдам даже в те времена, когда его наличные средства уподоблялись истине, которая всегда «где-то рядом».